К 1025-летию Крещения Руси

2013 г.

Андрей Воронцов

Крещение Руси



Содержание

Крещение Руси. ИконаСмысл Крещения
Долгий путь от язычества
Протославяне до Крещения
По следам апостола Андрея
Споры о дате Крещения Руси
Русь изначальная
Аскольдово Крещение Руси
Зарождение русской письменности
Смерть Аскольда и Дира. Рюрик
и «Вещий» Олег
Князь Игорь
Святая равноапостольная княгиня Ольга
Князь Святослав
Роль Рюриковичей в истории Руси
Великий князь Владимир до Крещения
Крещение князя Владимира
Владимирово Крещение Руси
Значение Владимирова Крещения

Библиография

Москва, «Вече», 2012


СМЫСЛ КРЕЩЕНИЯ

Таинство Крещения необходимо, чтобы стать членом Церкви Христовой. Оно является как бы дверью в Церковь. Богословы считают, что при Крещении происходит глубокое изменение природы человека. В чем это изменение, каков смысл Крещения?

Природа человека двойственна. Человек, с одной стороны, существо плотское, материальное, с другой – духовное. По плоти человек смертен; по духу он призван к жизни вечной. В Таинстве Крещения человек и получает залог блаженной жизни. В Евангелии от Иоанна приводятся слова Иисуса Христа: «Если кто не родится от воды и Духа (т. е. не будет крещен, согласно толкованию святых отцов. – А.В.), не может войти в Царство Божие» (3, 5).

О том, что душа человека бессмертна, знали и язычники. Но бессмертие бессмертию рознь. Царство Божие – это блаженное бессмертие со Христом. Церковь Христова, по учению богословов (начиная с апостола Павла), есть мистическое Тело Христово. Если человек – член Церкви, то на него распространяется искупительная жертва Христа, если же человек пребывает вне Церкви, то он – вне спасительной благодати.

Итак, в Крещении человек делается членом Церкви, благодатного Царства. Он освобождается от власти над ним первородного греха – омывается от него в крещальной купели и одновременно, получая благодатный дар, возрождается к новой – уже христианской, духовной жизни.

Таинство Крещения установил Сам Иисус Христос: Он крестился от Иоанна Предтечи в водах Иордана, показывая людям пример и освящая речные воды. А после Своего Воскресения Он явился апостолам и дал им повеление: «Идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа (Мф. 28, 19).

 

ДОЛГИЙ ПУТЬ ОТ ЯЗЫЧЕСТВА.
ПРОТОСЛАВЯНЕ ДО КРЕЩЕНИЯ

С чего начать? – самый древний вопрос нашей литературы, которым открывается «Слово о полку Игореве». Никто не устанавливал в древности никаких канонов исторического повествования, но только в сказках и легендах герою даровалась определенная свобода от истории, а в исторической прозе и поэзии ее не существовало. Сюжет диктовался поворотами истории, но уже в глубокой древности возникла проблема художественного метода, то есть принципа изображения событий и окружающего мира.

Историки, особенно римские, достаточно быстро поняли, сколь важно совмещать в своих хрониках пропорцию между великими и малыми событиями. Думаю, этот принцип наиболее подходит для специфики нашего повествования – «объединению всех видов истории» вокруг одного события.

Но с какого, собственно, времени начинать отсчет истории Крещения Руси? С того дня, как апостол Андрей, по преданию, установил крест на Киевских горах? А может быть, с массового Крещения папой Римским Климентом язычников в крымском Инкермане? Или с Аскольдова Крещения Руси? Или, наконец, с признанного официально нашей Церковью и светской историографией Владимирова Крещения? Допустим, с чисто исторической точки зрения лучше начать с древнейших времен, то есть с апостола Андрея. Но что предшествовало установлению апостолом Креста на Киевских горах? В данном случае я имею в виду не предысторию апостольских деяний, а предысторию народа или племен, населявших в ту пору берега Днепра. Ведь апостол Андрей воздвигал Крест над ним не только во славу Божию, но и для просвещения светом Христовой Истины прародителей восточных славян. Каков же был путь наших далеких предков ко Крещению?

Ничто на Земле не возникает на пустом месте, у любого явления есть прошлое. Или мы о нем просто не знаем. А у самого древнего прошлого тоже, в свою очередь, есть прошлое, и так – до сотворения Господом мира. Помню, в начале 80-х годов прошлого века В. В. Кожинов удивлял всех, когда говорил, что у каждого русского человека имеется предок, который сражался на Куликовом поле. Но удивление быстро проходило, когда Кожинов объяснял: «За минувшие шестьсот лет количество русских возросло в шахматной прогрессии, примерно в сто пятьдесят раз. В Куликовской битве участвовали практически все молодые сильные люди Центральной Руси – около ста тысяч человек. Это именно то количество мужчин, необходимое для того, чтобы сегодня, через шестьсот лет, русских было 137 миллионов. У каждого участника сражения, который имел детей или родил их после битвы, было несколько тысяч потомков. Это как дерево с разветвленной кроной. Если сравнить современных русских с ветвями и листьями этого дерева, то не будет преувеличением утверждать, что каждого из них какой-то предок обязательно участвовал в Куликовской битве».

Согласно методу Кожинова, не будет большим преувеличением утверждать и то, что у каждого из нынешних русских какой-нибудь отдаленнейший предок крестился во времена князей Владимира или Аскольда. А если не ограничиваться этими временами и пойти дальше, вглубь веков? Не только к временам появления апостола Андрея на Киевских горах, но и дальше? До славян здесь, согласно Нестору-летописцу, были протославяне, норики-венеды, а до венедов кто? Не из пустоты же эти венеды появились? Связывала ли их, в свою очередь, «шахматная прогрессия родства» с народами, стоявшими у истоков человечества?

Духовная энергия исчезнувших физически народов не исчезает бесследно. Она проявляется в разных формах – в частности, в преемственности названий. На этот счет существуют самые неожиданные теории. Например, о названиях Москва, Московская Русь. Считается очевидным, что обязаны своим происхождением реке Москва. Надо полагать, что и слово «московит» (самими жителями Руси, впрочем, не употреблявшееся) произошло от слов Москва и Московская Русь. Однако это как раз не настолько очевидно. Согласно историкам древности Геродоту, Плинию, Страбону, примерно в третьем тысячелетии до нашей эры на Балканах, в Малой Азии и Колхиде проживали племена, именовавшиеся мосхами, мосхинами, мосинокками. А историк Иосиф Флавий писал: «Мосохенцы, родоначальником которых является Мосох (сын Иафета и внук Ноя. – А. В.), носят теперь название каппадокийцев, хотя существует еще указание и на их древнее имя: посейчас у них есть город Мазака (впоследствии – Кесария. – А. В.), указывающий сообразительным людям, что таким образом когда-то назывался и весь народ». «Иафетова теория» Флавия о происхождении мосхов соответствует тому, что сказано о происхождении славян Нестором-летописцем в «Повести временных лет»: «По разрушении же столпа (Вавилонской башни. – А. В.) и по разделении народов взяли сыновья Сима восточные страны, а сыновья Хама южные страны, Иафетовы же – взяли запад и северные страны. От этих же 70 и 2 язык произошел и народ славянский, от племени Иафета – так называемые норики, которые и есть славяне». ПВЛ вторит другой древнерусский источник – «Толковая Палея»: «норицы, иже суть словени».

Но о самих нориках мы из ПВЛ и «Толковой Палеи» мало что узнаем. Кто они? Этот народ, впервые упомянутый в римских источниках около IV века до Рождества Христова, жил тогда на территории нынешней Австрии. Часть нориков (бывших не этнической общностью, а племенным союзом) говорила на одном из древнейших мировых языков – венетском,  протославянский характер которого был доказан лингвистами из Словении М. Бором и И. Томажичем и российским исследователем В. А. Чудиновым. Собственно, венеды (венеты) – это одно из названий древних славян (БСЭ). И оно, что любопытно, вовсе не является мертвым. Финны до сих называют нас, русских, "Venalainen", а Русь – "Veneman", "Venaja"; по-эстонски же «русский» – "Venelane", Россия – "Venemaa", "Vene"; по-карельски Русь – "Venea".

В начале ПВЛ мы найдем еще одну удивительную вещь. Перечисляя страны, доставшиеся сыну Ноя Иафету, Нестор-летописец указывает местопребывание славян после Всемирного потопа: «Илюрик – словене», то есть – Иллирия, славяне. Между тем, в «Хрониках» византийского историка IX в. Амартола (кн. 2, гл. 4), откуда выписывал эти сведения Нестор, никаких «словен» не было, просто – «Иллирия». «Славян» собственноручно добавил Нестор, хотя Иллирия – отнюдь не Норик. Ошибка? Нет, еще одно бесценное свидетельство ПВЛ, с помощью которого мы знаем, где жили славяне до появления в Норике. Иллирийцы – вроде бы не славяне, но если мы возьмем схему «Индоевропейские языки», помещенную в книге французского лингвиста Э. Бенвениста «Словарь индоевропейских социальных терминов» (М., 1995), то увидим, что венетский язык – ветвь древнеиллирийского! И Нестор-летописец это знал за тысячу лет до Бенвениста, Бора и Томажича! Правда, было бы ошибкой считать, что Нестор называет именно Иллирию прародиной славян, поскольку он упоминает их среди строителей «Вавилонского столпа». Но об этом ниже.

Норики-венеды пребывали в Центральной Европе до VI в. от Рождества Христова. Повествуя о последующих миграциях их потомков, уже под именем славян, Нестор-летописец столь же точен, как и в отношении нориков и Иллирии: «Спустя много времени сели славяне по Дунаю, где теперь земля Венгерская и Болгарская. И от этих славян разошлись славяне по земле и прозвались именами своими, где кто сел в каком месте…  Так же и эти славяне пришли и сели по Днепру и назвались полянами, а другие – древлянами…». Проявленная в отношении индоевропейских языков, нориков и миграций славян точность Нестора-летописца заставляет серьезно относиться и к его «яфетической» теории происхождения древних славян.

Слово Мосох (в русском переводе Библии – Мешех) в качестве названия мы встретим также в 27-й главе библейской Книги пророка Иезекииля, стих 13, где идет речь о былом могуществе Тирского царства: «Иаван (Иония, Греция. – А. В.), Фувал и Мешех торговали с тобою, выменивая товары твои на души человеческие (т. е. рабов. – А. В.) и медную посуду», а в 38-й главе Книги Иезекииля, стих 1–4, рядом с Мосохом-Мешехом появляется слово Росс (в русском переводе – Рош): «И было ко мне слово Господне: сын человеческий, обрати лице свое к Гогу в земле Магог, князю Роша, Мешеха и Фувала, и изреки на него пророчество и скажи: так говорит Господь Бог: вот, Я – на тебя, Гог, князь Роша, Мешеха и Фувала!»

Таким образом, еще в глубокой древности в Малой Азии и Закавказье существовали земли, именуемые Мосох (в русском переводе Библии – Мешех) и Росс (соответственно – Рош).

Мы никогда не установим в точности, случайно ли они созвучны названиям «Москва» и «Россия» или, напротив, созвучны неслучайно, а имеют некую многотысячелетнюю связь. Лингвисты и историки, во всяком случае, относятся к такого рода совпадениям с повышенным вниманием. И в этом есть смысл: совершенно разные, казалось бы, европейские народы, в племенных названиях которых присутствует трансформированный корень «кел»/«гел»/«уэл» – гелы, галлы, валлийцы, корнуолльцы, иллирийцы – относятся все к одной кельтской группе. Так что попытки средневековых историков вывести из сходства племенных названий этническую преемственность московитов от мосхов вовсе не противоречат принципам современной лингвистики. Более того: лично у меня сложилось впечатление, что случайных созвучий в разных языках она практически не признает. Возьмите любой этимологический словарь, и вы тоже убедитесь в этом. Надо сказать и о том, что версия о связи московитов с легендарными мосхами принадлежат не русским авторам и даже не русофилам, а иностранным историкам позднего средневековья, относившимся к России с предубеждением. Им не имело никакого смысла «удревнять» русский народ.

Мосоха называли праотцом московитов польские и немецкие историки XV–XVI вв. Б. Вапповский, М. Стрыйковский, Х. Моземан-Фаброниус, в XVII веке эта идея получила широкое распространение среди украинских ученых монахов (в ту пору малороссиян еще не смущало прямое родство с «москалями»). Под ее влиянием создан на основе древних летописей архимандритом Киево-Печерской лавры Иннокентием (Гизелем) первый учебник русской истории «Синопсис» (1674), по которому учились в наших школах вплоть до начала XIX века. (Отметьте, что именно на Украине, причем на русском литературном языке XVII века, был написан первый учебник русской истории, в котором утверждалось, что малороссияне, белорусы и великороссы – один народ!). «Мосохскую» теорию развивал также в своей книге «История о великом княжестве Московском» (1617) шведский военный агент П. Петрей, неоднократно бывавший в России. Он дал откровенно прошведскую трактовку событий русской истории и особенно эпохи Смуты, а, выводя московитов от Мосоха, подчеркивал, что они переняли жестокие черты библейского прародителя.

И, наконец, уроженец Курляндии Яков Рейтенфельс развернул в книге «Сказания о Московии» (1676) наиболее содержательную и последовательную историю эволюции легендарных мосхов в московитов. Рейтенфельс даже по нынешним параметрам был высокообразованным человеком. Свои выводы он подкрепляет выдержками из сочинений 24 античных, византийских и средневековых авторов, среди которых Геродот, Плиний, Иордан, Герберштейн, Поссевино, Буссов. Не названы, но были использованы Рейтенфельсом польские историки – Я. Длугош, М. Меховский, М. Стрыйковский. Знаком он был и с сочинением А. Олеария «Описание путешествия в Московию и через Московию в Персию и обратно». Таким образом, Рейтенфельс подошел к своему труду чрезвычайно ответственно, изучив труды о Московии практически всех своих предшественников, а это в ту пору было не так просто ввиду закрытости большинства книжных собраний. В списке главных источников Рейтенфельсом указана и некая «Московская летопись» (вероятно, Московский Летописный свод конца XV века). Неизвестно, читал ли он русские летописи лично (Рейтенфельс знал польский язык, а следовательно, за три года пребывания в России вполне мог изучить и русский), но не вызывает сомнений, что каким-то образом он был с ними знаком. Так, в «Сказании о Московии» Рейтенфельс пишет: «… летописи мосхов … утверждают, что мосхи – славянское племя из колена Иафетова» (книга 1, глава 2). В данном случае речь может идти о «Повести временных лет» Нестора-летописца и «Синопсисе» архимандрита Иннокентия. Но Рейтенфельс был знаком и с такими летописями, которые до нас явно не дошли: «В 552 году руссы вспоминают в своих летописях, что они выступили против императора Юстиниана в качестве союзников царя Тотилы вместе с соседями – готами из Скандинавии, что подтверждает и Димитрий, посол московский к папе Клименту VII…» (книга 1, глава 5). В этой же главе у Рейтенфельса сказано: «… будет уместно привести рассказ из новгородских летописей, излагающий событие, совершенно сходное с этим (имеется в виду восстание сарматских рабов в IV в. – А. В.), ибо – говорит летопись – в то время в Угличе, одном из княжеств России, часть рабов возмутилась, и немедленно выстроился Хлопий-град, т. е. город рабов…». Новгородская летопись с таким рассказом нам неизвестна, зато сам рассказ известен по другому источнику – книге Сигизмунда Герберштейна «Записки о Московии» (1549), что, на мой взгляд, косвенно свидетельствует в пользу того, что упомянутая летопись всё же существовала.

Итак, какая же историческая картины вырисовывается из сочинения Рейтенфельса и трудов его предшественников, которые он широко использовал?

После того, как Господь разрушил Вавилонскую башню и смешал языки ее строителей, потомки сына библейского патриарха Ноя Иафета спустились с Араратских гор, к вершинам которых в свое время причалил Ноев ковчег, и отправились, как пишет Рейтенфельс, «на запад и север, в Натолию или Малую Азию, а отсюда, быть может, по наущению Ноя, одни переплыли морским зыбким путем через Пропонтиду и Босфор на населенные острова в архипелаге и в Европу, главным образом, в Западную; другие же, с другой стороны, распространились вдоль Черного моря через Каппадокию, Колхиду, Грузию, Черкасию и вдоль Каспийского моря через Мидию, Албанию, Скифию и до самого севера и даже чрез Норвегию и Гренландию или иным самым путем в Америку, как это ясно доказывают исландские летописи». Так, по мнению Рейтенфельса, не противоречащему современным представлениям о направлениях миграций  арийских племен, зародилась семья индоевропейских народов. Потомки Мосоха получили наименование мосхов, а страна их – Мосхи, по имени основателя. «… Мозоху, сыну Иафета, принадлежали в качестве первых поселений (колоний) в мире Каппадокия и вся область Трапезунтская и Колхида…» – продолжает Рейтенфельс.

Не исключено, что он имеет в виду завоевание в начале ХХ века до Рождества Христова индоевропейскими племенами, пришедшими с северо-востока (то есть с территории будущей Российской империи), малоазиатского государства Хатти и преобразовании его в Хеттское царство, у которого Византия, а потом и мы позаимствовали в герб в виде двуглавого орла. И не только, как выясняется, орла. В своей лекции на телеканале «Культура» в октябре 2010 года известный лингвист В. В. Иванов говорил о связи древнеславянского языка с хеттским: в частности, что хеттское выражение «недеси» соотсветствует славянскому «на небеси». А советский историк В. В. Шеворошкин еще в 1975 году писал в статье «Древние хетты»: «Понять хеттские клинописные тексты удалось лишь в 1915–1916 гг. чешскому филологу Бедржиху Грозному, который составил и первую грамматику хеттского языка. Грозный обратил внимание на совпадение множества хеттских слов и грамматических форм со словами и формами индоевропейских языков: латинского, немецкого, английского, славянских и др. (Все эти языки восходят к одному языку-предку, названному учеными индоевропейским)».

Но, поскольку в многочисленных найденных хеттских источниках ХVIII–XII вв. до Р. Хр. (глиняных табличках и надписях на камнях) не упоминается ни Мосха, ни мосхи, то, скорее всего, говоря о владениях мосхов в Каппадокии, Рейтенфельс подразумевает завоевание самих хеттов балканским (фракийским) племенем мушки в  XIII–XII до Р. Хр. Это о них говорит Гомер в 5-й главе «Илиады»: «Там находится воинственное племя фракийцев, любящие войну месы…» Ассирийские же хроники называют завоевателей Хеттского царства так же, как и мы теперь –  мосхами.

Далее в рейтенфельсовой истории мосхов следует пробел вплоть до времен персидского царя Дария I, что вполне объяснимо, учитывая, что о совместном проживании мосхов и хеттов Рейтенфельс не знал и знать не мог – ведь цивилизация хеттов была по-настоящему открыта только в прошлом веке. Согласно Рейтенфельсу, на рубеже VI и V веков до Рождества Христова обосновавшееся в Каппадокии племя мосхов-мушков, а также родственные им мосхины и мосинокки были завоеваны Дарием I. При Ксерксе (486–465 до Р. Хр.) они вошли в состав персидского войска, «имея в руках короткие дротики с длинными наконечниками и деревянные шлемы на голове». Уже в ту пору начался процесс слияния мосхов с другими племенами, в частности, с капподокийцами (то есть с лидийцами и мидийцами, потомками хеттов). Мы знаем также племя массагетов – произошедшее, вероятно, от смешения мосхов и хеттов. Затем все они, теснимые могущественными ассирийцами, начали в поисках пригодных для жизни земель двигаться на север, к Черноморскому побережью Кавказа, к устьям рек Танаис (Дон) и Борисфен (Днепр).

Обратите внимание, что местные, негреческие названия крупных рек в Приазовье и Причерноморье – Дон, Донец, Днепр, Десна, Днестр, Дунай – однокоренные и имеют в своем основании авестийское слово «дану», означающее «поток». От слова «дану» происходит также древнерусское слово «дно» в первоначальном значении «глубокий» (сравните с общеславянским «дъвно», употребляющимся также в значении «давний»). Древние арии точно так же, как славяне, включали в название реки ее свойства – и довольно точно. Например, Днепр – это поток брыкливый, бурный, непослушный (сравните корень -пр с древнеиндийским sphurati – брыкаться, и древнерусским «пьрети» – спорить). Перед глазами так и встают несуществующие уже днепровские пороги. Днестр – струящийся, стремительный поток, так как -стр – распространенный индоевропейский корень в значении «струится», «течь», которому родственно общеславянское «струя».

Но вернемся к мосхам. От побережья Азовского и Черного морей, пишет Рейтенфельс, они, «двигаясь преимущественно по следам гомеритов» (то есть потомков Гомера или Гомара, сына Иафета), постепенно расселились по всей территории, которую впоследствии занимала Древняя Русь. Они завоевали обширнейшее Сарматское государство, образованное потомками библейских Магога и Фувала и частью гомеритов. С этих пор, считает Рейтенфельс, «имя мосхов, сохранившееся в названии одного древнейшего божества (Мокоши. – А. В.) и реки Москвы в небольшом уголке Европы, начало в позднейшие века после долгого забвения всё шире и шире распространяться, ибо моксами (мокшами. – А. В.) стали уже назваться народы за Казанью, а поэт Лукан, равно и Плиний и Страбон называют мосхов соседями сарматов; а ранее сего преобладали сарматы».

Слово «мокша», которое Рейтенфельс считает произошедшим от «имени мосхов», является одним из древнейших человеческих слов. Это не только название мордовского субэтноса. На санскрите – это одно из понятий древнеиндийской философии, высшая цель человеческих стремлений, состояние «освобождения» от бедствий эмпирического существования с его бесконечными перевоплощениями.

Мокошь в славянском языческом пантеоне – жена или женское соответствие громовержца Перуна. Деревянное изваяние Мокоши, как и идол Перуна, воздвигалось на вершине холма. Вероятно, стояло оно и на вершине Боровицкого холма, омываемого рекой Москвой (поскольку первые деревянные кремлевские укрепления археологи датируют Х веком), а после 988 года, подобно киевским идолам, было сброшено в реку. По данным северорусской этнографии, Мокошь представлялась как женщина с большой головой и длинными руками, прядущая по ночам в избе. Поверья запрещают оставлять кудель, а «то Мокошь опрядет». Возможно, Мокоши, как-то связанной с прядением (ср. с индоевропейским *mokos – «прядение») своим происхождением обязан позднейший русский мифологический персонаж Середа: считалась, что она помогала ткать и белить холсты, наказывала тех, кто работал в среду. На распространение культа и общеславянский характер Мокоши указывает словенская сказка о колдунье Mokoska, западно-славянские топонимы типа Mokosin vrch («Мокошин верх»), полабского Mukus, Mukes, старолужицкого Mococize и др. Мокошью называется один из притоков реки Оки.

Отмеченная Рейтенфельсом лингвистическая близость слов мокша, Мокошь, Москва, а также западнославянских Mokoska, Mukes, Mococize словам Мосох (Мешех), Мосха, мосх, мосхин, мосинокк, массагет несомненна. О том, насколько значительным было влияние мосхов на жизнь Европы уже во II веке до Рождества Христова, говорит, например, тот факт, что одного из известных древнегреческих поэтов и грамматиков звали Мосхом. У А. С. Пушкина есть вольный перевод из Мосха – стихотворение «Земля и море» (1821). Поэт Мосх родился приблизительно в 150 году до Р. Хр. в Сиракузах на Сицилии, где подобных имен не водилось: видимо, был назван, как это часто в ту пору случалось, «по признаку национальности». История Церкви знает блаженного Иоанна Мосха (VI век), автора «Луга духовного», борца с ересью монофизитов. Выдающийся историк древности Геродот (ок. 484–425 до Р. Хр.) тоже был близок к мосхам, потому что в его жилах текла кровь карийцев, потомков хеттов.

А вообще сопредельным народам мосхи становились известны под разными именами, в том числе называли их сарматами и скифами, когда они перемешались с этими индоевропейскими народами. Но мосхи и скифы, по Флавию, всегда были родственными народами, поскольку родоначальником скифов был брат Иафета Магог. Рейтенфельс полагает, опираясь на утверждения Плиния, Тацита и Страбона, что благодаря скифо-сарматам мосхи приобрели названия русских и славян. Имя «русский» созвучно имени сарматских племен рутен, россов, роксан и роксолан, а «славянин» происходит от общеславянского slava, которому по индоевропейскому корню родственны авестийское sravah – изречение, слово; литовское slove – хвала, честь, slavinti – почитать, славить; латышское slave – молва, слава.

О родстве скифо-сармат и восточных славян писали и до Рейтенфельса, и после него. Впрочем, подстверждает эту версию немногое. Достоверно известно, что скифо-сарматы жили в тех местах, где впоследствии жили восточные славяне, справляли, как и мы, «сороковины» по умершим, и что в названиях их племен присутствует видоизменяющийся корень «рос». Всё остальное – из области гипотез, более или менее достоверных. Но есть вещи не менее значимые, чем установленные факты. Возьмем человеческие изображения на скифских сосудах (например, на вазе IV века до Рождества Христова, найденной в кургане «Гайманова могила»). Мы видим круглолицых курносых людей с бородами «лопатой», стриженных «в кружок», как русские крестьяне до революции, носивших круглые шапки, похожие на те, что мы встретим и на рисунках в древнерусских летописях, и одетых в верхнюю распашную одежду с поясом вроде кушака, напоминающую русские армяки. Если Рейтенфельс видел скифские сосуды и ювелирные изделия в европейских музеях, то, конечно, сходство изображенных на них людей с русскими людьми XVII века только укрепило его исторические воззрения о происхождении русского народа.

По утверждению Рейтенфельса, продвигаясь всё дальше на север и запад, потомки мосхов, скифов и сармат вступили в столкновение с другими северными выходцами «из колена Иафетова» – нориками-венедами (упомянутыми в «Повести временных лет»), кимврами (позднее союзниками нориков в войнах с Римом) и готами (восточными германцами). То, что скифо-сарматы смешались с готами – достаточно известный факт. Но поскольку именно в эту эпоху, по Рейтенфельсу, к многочисленным названиям мосхов добавилось «славяне», то они, надо полагать, породнились и с нориками-венедами, «которые и есть славяне» (ПВЛ).

Кровопролитные войны с готами, как и в случае с сарматами и скифами, закончились племенным союзом мосхов и готов, что не могло не привести к новым этническим и геополитическим комбинациям. Славяне, по-видимому, были одной из них. Шаг за шагом оттесняя врагов, они покорили Восточную и Центральную Европу вплоть до реки Эльба и положили начало полякам и чехам.

А скифские готы, или скифоготы, поселились на территории современной Швеции, где, ведя постоянные войны с германцами, кимврами, датчанами, постепенно смешались и с ними. Из Скандинавии они переплыли под предводительством царя Бериха через Балтийское море и покорили ливонцев, курляндцев, пруссов и вандалов. Когда же у готов при царе Балте (или Галте) вспыхнули междоусобицы, часть из них, называемая гепидами, ушла далеко на юг, в Валахию, а оттуда проникла во Фракию и даже в Грецию. Во времена Овидия скифоготы распространились до самого левого берега реки Истр (Дуная), то есть завоевали те места, которыми прежде скифы и владели.

«Наконец, – говорит Рейтенфельс, – особо выделяются между теми племенами, коих имена и доныне еще сохранились, московские племена болгар, славян и русских. Кому не ясно, что болгаре или, вернее, волгаре получили свое имя от реки Волги, откуда они появились и распространили свое владычество и свой язык до Греции включительно. (…) Кроме того, из этого же племени, как бы из колчана, явились, по свидетельству Свиды и других, славяне, отличающиеся, как уже одно название их указывает, доблестью, и которые впоследствии, под именем также булгар и венедов, заняли на громадном пространстве все свободные земли вандалов».

Итак, по Рейтенфельсу, «называемое Московией государство заключает в себе, и до сей поры (XVII век. – А. В.), народы, ведущие свое начало от потомков Мозоха и Магога, т. е. мосхов, готов и скифов, как бы сросшихся в одно целое, тем не менее они, то все в совокупности, то лишь некоторые из них, были в разное время известны остальному миру под различными именами» – гиперборейцев, хеттов, месов, мушков, массагетов, тавров, киммерийцев, сармат, рутен, россов, роксан, роксолан, скифоготов, сколотов, антов, спориев, нориков, венедов, булгар, склавинов и, наконец, славян. Русских же Рейтенфельс считает не ветвью славян, как поляков и чехов, а напротив, протославянами, поскольку русские, или россы, существовали уже тогда, когда никаких славян и в помине не было: «В древние времена рутенами, россами, роксанами и роксоланами у Плиния, Тацита и Страбона, в разных местах их сочинений, назывались народы, занимавшие большую часть Европейской Сарматии   и которым нанес ужасное поражение Митридат Седьмой.

Другие производили это название от греческого слова «рус», обозначающего «течение», или от слова «риссейя», что на арамейском наречии значит «рассеяние»… Каковым бы истинное значение этого слова не оказалось, но (…) так как речка Аракс по-арабски называется Рос, (…) Иосиф Бенгорион отводит место россам у реки Кир, которая сливается с Араксом еще до впадения его в Грузинское, или Каспийское, море… Перейдя отсюда через Аракс, россы заняли Таврику, которая тоже стала называться по их имени. Это вполне подтверждает и Цецес в своих исторических летописях, говоря, что тавры были племя, называемое россами». Занятно, что и грузин Рейтенфельс считает родственниками россов, поскольку древнее грузинское племя месхов произошло от мосхов (так считает и Советский Энциклопедический Словарь 1983 г.).

Грубо можно обозначить, если исходить из логики Рейтенфельса и авторитетов, на которые он ссылается, такую последовательность: сначала были мосхи, потом русские, потом славяне. Обращу внимание, что только версия Рейтенфельса и его предшественников объясняет, почему корень «рус» присутствует в названиях древних народов, живших в противоположных концах Европы, – этрусков и пруссов, и почему в первом тысячелетии новой эры историки называли «русами» как варягов-скандинавов, так и славянские племена, обитавшие по берегам Днепра. Наследство же мосхов, по мнению Рейтенфельса, по праву принадлежит не славянам вообще, а русским: «Для того же, чтобы еще яснее стало, что все выше перечисленные разнообразные, дошедшие до нас из глубокой древности имена народов действительно принадлежат стране русских, достаточно взглянуть на теперешние ее границы, ибо она широко захватила собою большую часть европейских Сарматии и Скифии, всю азиатскую Сарматию и немалую часть азиатской Скифии».

Получается, по Рейтенфельсу, что, поскольку русские на законном основании обладают «большей частью европейских Сарматии и Скифии» и «немалой частью азиатской Скифии», своими древними землями, то они вправе претендовать и на остальные части. Причем в обоснование такой политики нет никакой необходимости искать на землях, принадлежавших мосхам, но еще не входящих в состав Московского государства, этнических русских или даже славян, поскольку мосхи были древнее и тех, и других, а идентифицировать современные Рейтенфельсу народы с мосхами, скифами, сарматами и готами не представлялось никакой возможности. Россия времен царя Алексея Михайловича наследовала в этом смысле Мосхе и Россу, по мнению Рейтенфельса: «В настоящее время все племена, подчиненные московскому царю, носят без различия одно общее название русских или московитов, отличаясь одно от другого разве лишь языком, верою и нравами».

Допустим, здесь Рейтенфельс не совсем прав, потому что иностранные авторы других книг о Московской Руси подчеркивали государствообразующий характер русского народа, русского языка и православной веры. Но вот что характерно: в XVII веке русских считали первым и древнейшим народом среди славян не какие-нибудь шовинисты-московиты, а весьма отрицательно относившиеся к внешней и внутренней политики России иностранцы П. Петрей, А. Мейерберг, С. Коллинс, Я. Рейтенфельс! Они и никто другой обосновали право России на славянскую империю в Евразии, и лишь два века спустя Пушкин написал бессмертные слова: «Славянские ль ручьи сольются в русском море? Оно ль иссякнет – вот вопрос».

Надо сказать, что близость древнерусскому и даже современному русскому языку языков скифов, сармат, готов, древних пруссов и древних литовцев профессиональными лингвистами давно уже доказана, как, впрочем, и близость к русскому авестийского и древнеиндийского языков. Причем доказана, как ни удивительно, на чисто русских примерах. Ну что может быть более русским, чем квас, лапти и щи? Даже выражение такое есть –  «квасной патриотизм», принадлежащее, кажется, князю Петру Вяземскому. Имеется в виду патриотизм местечковый, ограниченный, декоративный, свойственный русским, ведь квас употребляется только в России. Но так ли это на самом деле? «Квас», оказывается, – очень древнее слово. Оно восходит к древнеиндийскому kvatvas – отвар, от этого же индоевропейского корня происходят готское hvathjan – пениться, общеславянское kysnoti – киснуть и т. п. Удивительно: из одного древнего языка мы узнаем, что квас – это отвар, из другого, что он – пенистый, из третьего, что – кислый… Выходит, квас – это древнейший безалкогольный напиток, изобретенный, очевидно, еще в то время, когда индоевропейцы составляли одно племя. Выражение «квасной патриотизм» должно на самом деле означать патриотизм глубинный, всеобъемлющий, универсальный, далекий от мелкого национального чванства. Предположим, если бы Евросоюз захотел бы иметь какой-нибудь «общеевропейский безалкогольный напиток», то ничего более подходящего, чем квас, учитывая индоевропейскую этимологию слова, он бы не нашел.

Но квас – как слово и напиток – сохранился только у нас, «неевропейцев».

Говорят еще в уничижительном смысле: «лапотная Россия», «лаптем щи хлебать». Имеются в виду наша нищета, «бескультурие». Но слово «лапти», как и «квас» – тоже древнейшего индоевропейского происхождения. Оно, как можно догадаться, является производным от «лапы» (lopa) – ступни или ладони. Примерно так же слово звучало у готов: lofa – ладонь; по-литовски lopa означает лапу собаки. В русском языке это индоевропейское слово сохранилось в исконном значении, как и «лапти» – нечто, одеваемое на «лапу» (окончание –ti характерно для древнеиндийского). Стало быть, «лапотный» никак не может означать «некультурный», напротив – это «древний, традиционный».

Со щами тоже не так все просто. Оказывается, «щи» (они же «шти») тоже пришли к нам из мглы далеких времен. «Щи» или  «шти» – это легендарная древнеславянская «сыть» (корм, пища), по индоевропейскому корню родственная древнеиндийскому supas – хлебать, пить, латышскому sukt – сосать, латинскому sugo – сосать и sukus – сок. Уже из этимологии слова видно, что наш, выходящий за правила хорошего тона обычай, громко хлебать, «всасывать» горячие щи заимствован из глубокой древности. Вероятно, эту самую «сыть», независимо от того, холодная она или горячая, именно хлебали,  пили, а не ели, и традиция эта до недавнего времени сохранялась в России  – вспомните выражение из литературы XIX века: «выпил вчерашних щей»!

Поэтому с этнолингвистической точки зрения то броуновское движение народов и языков, что предшествовало, по Рейтенфельсу, созданию русской нации, представляется не более фантастичным, чем официально признанные теории образования английской, французской, немецкой или испанской наций. К примеру, многие полагают, что нет более разных народов, чем французский и немецкий. Однако, если нацисты называли свое государство Третьим Рейхом, то какой же Рейх они считали Первым? А это был Frankreich, что в переводе означает Франция, – европейская империя, созданная германцем Карлом Великим. Кстати, племя франков, давшее название Франции, тоже германское, а не галльское. И уж совсем непохожи, кажется, испанцы и немцы, а между тем, начало испанской государственности положили пришедшие из Причерноморья готы, племя германского происхождения и одновременно, по Рейтенфельсу, один из этносов, составивших русскую нацию. Так называемое готическое искусство зародилось именно в Испании, и уж потом было перенято немцами.

Теория Рейтенфельса не хуже и не лучше теорий о происхождении других великих наций. Она, правда, не получила широкой известности в Европе. Ничего не известно о переизданиях «Сказаний о Московии» где-нибудь, кроме России, да и в России к книге Рейтенфельса обратились лишь в XIX веке. Это можно объяснить как политическими причинами (происхождение русских от мосхов обосновывало их право на великую евразийскую империю, а европейцы такого права за Россией в XVII веке не признавали), так и наступлением эпохи рационализма. В ту пору в исторической науке простые теории предпочитали сложным. Вопросы этногенеза энциклопедисты XVIII века решали примерно так же, как один эпизодический персонаж «Тихого Дона» Шолохова, утверждавший, что «казаки от казаков ведутся». Дескать, жили в Европе коренные народы кельтского происхождения, их завоевывали греки, римляне и германцы и от этого симбиоза получались европейские нации. А в том, что было до греков и римлян, рационалисты предпочитали особенно не копаться, считая это библейскими и античными баснями. Ведь в чем была уникальность подвига археолога-любителя Шлимана? Не только в том, что он нашел легендарную Трою (великие археологические открытия совершались и до него), а в том, что нашел ее вопреки мнению большинства тогдашних историков и археологов, не веривших Гомеру (и в Гомера как такового, кстати). А Шлиман искал Трою по тексту «Илиады» – и нашел. Уязвленные историки-рационалисты ничего не писали и не пишут об этом, но находка Шлимана явилась поворотным пунктом в исторической науке вообще. Выяснилось, что так называемые «художественные басни» древности содержат не только достоверные, но и весьма точные сведения.

Современная лингвистическая наука нашла подтверждение многому из того, что писал Рейтенфельс еще во второй половине XVII века. Он, как мы отмечали, не знал ничего толком о хеттах, тем не менее, проницательно заметил, что занимавшие «некогда немалую часть Московии туссогеты или тиссагеты, тирсагеты и массагеты – народы гетского происхождения». В иных случаях  прозорливость Рейтенфельса просто удивительна, так как он не являлся специалистом по древним языкам, хотя и был полиглотом. Так, Рейтенфельс писал: «… на основании того, что мы знаем о нынешних языках, нельзя вполне правильно судить о различии их в древности. Ибо одно достоверно, что в первобытные времена они настолько же были схожи, насколько теперь, наоборот, различны и тем явственнее обнаруживают следы близкого родства, чем дальше они удалились от своего начала. Это чрезвычайно ясно видно, например, в нашем германском языке: язык, общеупотребительный в ближайшее к Карлу Великому время, в настоящее время понятен лишь благодаря большим стараниям ученых и гораздо более схож со славянским, нежели теперешний. Но распространяться ли об этом? Ведь если даже кто по словарям, хоть несколько внимательно, сравнит несколько языков, тот легко заметит и общее у всех происхождение, и сходство одного с другим. Некоторое время даже, по-видимому, древнелитовский и вандальский язык занимал середину между славянским и скифским, как язык финнов и гуннов между славянским и готским». Если мы вновь обратимся к составленной в 1970 году схеме «Индоевропейские языки» Бенвениста, то увидим, что в ней, действительно, языки славянской группы непосредственно соседствуют с языками балтийской и германской групп – то есть с латышским, литовским, древнепрусским, готским и вандальским (древне-восточно-немецким).

Есть и современные историки, разделяющие версию Рейтенфельса и его предшественников. Например, В. Г. Манягин пишет в книге «История русского народа от потопа до Рюрика» (М., 2010): «… библейскими праотцами триединого славяно-русского народа можно назвать трех сыновей Иафета: Магога, Фувала и Мосоха, давших начало трем славяно-русским племенам – скифам, тульцев и московитов. Если, забегая вперед, взглянуть на судьбу этих племен в исторической перспективе, то окажется, что каждое из них – по старшинству библейского прародителя (сначала потомки Магога – скифы–бореи–славяне, затем потомки Фувала – тульцы–венеды–русы, а ныне потомкм Мосоха – мосхи–сарматы–московиты) – играло господствующую роль в истории славяно-русского народа». Точка зрения Манягина отличается от точки зрения Рейтенфельса лишь тем, что последний, как мы упоминали, считал: сначала были мосхи, потом русские, потом славяне, а, по Манягину, эта цепочка выглядит так: скифы – славяне – русы – мосхи – московиты.

Другое дело, что существует диаметрально противоположный взгляд на очаг этногенеза русского народа и изначальное направление миграций прарусичей (то есть именно на первое звено в теории Рейтенфельса), принадлежащий историкам школы академика Б. А. Рыбакова. Они полагают, что причерноморские арийские племена, от которых произошли сарматы, скифы и славяне, изначально двигались не на северо-запад, как мосхи из Малой Азии, а на восток – сначала в Поволжье и Южный Урал, а потом на юг, в Азию – Малую, Среднюю и Центральную. Археологические находки последнего времени подтверждают это. Так,  курганные захоронения III–II тысячелетия до Рождества Христова в Нефтегорском районе Куйбышевской области идентичны более ранним, IV–III тысячелетия до Р. Хр., индоевропейским захоронениям на Балканах: и здесь, и там в могилах находят конские головы (настоящие черепа или изваяния), а останки присыпаны охрой. В более же позднюю эпоху индоевропейцы-язычники начали сжигать покойников. Но, конечно, самая впечатляющая археологическая находка на территории нашей страны – это напоминающий                        сверху колесо со спицами город ариев Аркаим (XVIII–XVI вв. до Р. Хр.) в Челябинской области, открытый в 1987 году. Он был построен точно так же, как описано возведение первого города в «Авесте» («Вендидад», гл. II): «… Йима… построил ограду (вара) длиною в лошадиный бег по всем четырем сторонам (чартав) [т. е. для разметки границ Йима пустил бежать по кругу привязанную на очень длинном поводу лошадь. – А. В.]. Туда он снес семена, мелкий и крупный скот, людей, и собак, и птиц, и огней красных, пылающих… Туда он провел воду по пути длиною в хатру (предположительно тысяча шагов. – А. В.), там построил улицы, там построил он жилища, и подпол, преддверие, и стояки, и окружной вал». Это позволило многим историкам сделать предположение, что прародина арийских племен – Южное Зауралье. Однако индоевропейские поселения и захоронения на Балканах и в Северном Причерноморье, а также протоиндийская цивилизация ариев имеют более раннее происхождение.

Можно долго спорить по поводу всех этих интереснейших теорий. Неоспоримо вот что: около пяти тысячи лет назад на русской земле, сначала между Дунаем и Доном, а потом за Волгой и в южноуральских степях, жили наши далекие праотцы, оставившие нам помимо имен рек слова «ясный и «весть» как напоминание о своих сакральных книгах «Ясна» и «Авеста» и восходящие к ранним дням человечества сказания о Третьем сыне, Траэтоане, прозванном у нас Иваном-дураком; о Матери-Сырой Земле, всегда готовой придти на помощь доброму человеку; о морском и подземном царствах; о заколдованной царевне, спящей в подвешенном на цепях хрустальном гробу; о живой и мертвой воде; о сохранившемся и по сию пору под Киевом Змиевом вале, который будто бы есть гребень распаханной трехглавым и шестиглазым Змеем Закхеем межи, о чем рассказывает русская сказка «Межа».

Древнейший письменный источник «Авеста» называет «первой из лучших местностей и стран», созданной верховным авестийским божеством Ахурой Маздой, Арьяну Вэджу (то есть Арийский Простор) «у прекрасной реки Даитйя» (Дон, Танаис). Именно этой Вэдже обязано своим существованием слово Вежа, фигурирующее во многих славянских названиях городов и местностей (например, Белая Вежа, Беловежская пуща). «Арья» же (аrya) в обыкновенном обиходе, по Бенвенисту, «является обозначением, которое применяют к себе свободные люди, противопоставляя себя рабам», а также «это – обозначение человека того же племени, говорящего на том же языке». Но вообще «арья» – более всеобъемлющее понятие. В религиозном словаре древней Индии причастие arhat означает «достойнейшего человека, имеющего заслуги». Термин аrh-, начиная с ведийского, указывает на то, что «заслуга» мыслится как личная «ценность», «стоимость» человека. В древнеперсидском aryaman – «близкий друг». Арьяман  (Аryaman) также – авестийский бог гостеприимства. С индо-иранским корнем ar- связаны многие «отымённые дериваты» в других индоевропейских языках: латинское art, artis – «природная склонность, умение, талант», греческий глагол «арариско» – «прилаживать, приспосабливать, согласовывать». В русском языке понятие «арья» сохранилось в имени языческого бога плодородия Ярилы (ср. с Яровитом у балтийских славян и богом Ярри у хеттов), в прилагательных «ярый», «яркий» (древнее значение – «весенний», сохранившееся в слове «яровой»), в однокоренных словах «дар», «дорогой», «друг» и «держава». «Дар» – от ведического dhar- («держать»), восходящего к arh- и аrya в значении «заслуги», «стоимости», «ценности», в том числе и личной. Точно такую же этимологию имеет прилагательное «дорогой», что особенно очевидно, если сравнить его с общеславянским dorgъ («дорогой»), старославянским «драгъ», латышским dargs («дорогой по цене») и древнепрусским Darge («дорогой»). В общеславянском drugъ звучит индоевропейский корень -dhro (ср. греческое «артрон» – «сочленение», «артмос» – «узы, связь»), родственный ведическому dhar-. Так, по-литовски draugas – «товарищ», по-латышски draugs – «друг», в древнеисландском языке draugr – «муж». От dhar- («держать») и санскритского dahrma- («закон», «поддержание»), трансформированных в индоевропейское *dha-  («класть, размещать, устанавливать») происходит общеславянское dъrzava – «основа, сила, могущество». Как видим, наследие древних ариев – это не нечто умозрительное и отвлеченное: они передали нам важнейшие для русского человека понятия – дар, дорожить, друг, держава.

Люди на Руси, да и не только на Руси, искали символ веры за много веков до того, как прозвучали поразительные слова христианской молитвы «Верую…». Народы, вышедшие из одного индоевропейского корня, представляли себе символ веры чем-то вроде Голубиной книги, небесного эталона жизни. Когда евреи еще были язычниками и поклонялись кровожадному Ваалу и золотому тельцу, в «Авесте» уже было сказано: «Исповедую себя поклонником Господа Всеведующего… Клятвой обязуюсь вершить добрую мысль, клятвой обязуюсь вершить доброе слово, клятвой обязуюсь вершить доброе деяние». Деятельное добро виделось ариям, пришедшим в Иран с берегов Днепра и Дона, как всепобеждающая сила: «Кто сеет хлеб, тот сеет праведность… Когда хлеб готов для обмолота, то дэвов (бесов. - А.В.) прошибает пот. Когда подготавливают мельницу для помола зерна, то дэвы теряют терпение. Когда муку подготавливают для квашни, то дэвы стонут. Когда тесто подготавливают для выпечки, то дэвы орут от ужаса».

Этой вере далеко еще до веры в Христа, искупившего Своей кровью наши грехи, но насколько превосходит она те жалкие осколки веры, которые мы теперь называем общественной моралью!

Никто не знает, почему арии ушли из «первой из лучших местностей» – из южнорусских степей, так же, как мы не знаем, почему они, предав город огню, ушли из Аркаима. Может быть, их прогнали суровые зимы? Или весенние наводнения, когда разливались великие «дану» на сотни верст? «Там — десять зимних месяцев и два летних месяца, и они холодны — для воды, холодны — для земли, холодны — для растений... А на исходе зимы — чрезвычайные паводки».

Думаю, страшили ариев не холода и наводнения сами по себе. В «Авесте» предсказано, что перед концом света наступит чудовищная зима, и, видимо, опасения, что очередные заморозки могут стать последними в их жизни, и заставили ариев с тяжелым сердцем уходить из «первой из лучших местностей» на юго-восток, в Среднюю Азию, в Иран, или Арьян, к теплым морям.

Последняя миграция признается практически всеми историками и лингвистами. Она подтверждается и «Авестой», называющей  «второй страной» после Арьяны Вэджи «Гаву (Хиву. – А. В.), где проживают согды». Но ушли на юго-восток, конечно же, не все, процесс этногенеза скифов и сармат продолжал развиваться. Стало быть, если Рейтенфельс и ошибся, то его ошибка сродни ошибке Колумба, плывшего в Индию, а попавшего в Америку. Ведь, учитывая, что версии «несториан» и «рыбаковцев» расходятся только в одном пункте, можно допустить, что «яфетическая» теория этногенеза русской нации в принципе верна, просто Петрей и Рейтенфельс «спрямили» путь потомков библейского Мосоха, который был более запутанным и причудливым, что вообще характерно для миграций. В той же «Авесте» упоминаются 16 «арийских стран», разбросанных от Балкан до Индии, в том числе и Хеттское царство (что позволяет датировать начало «Авесты» не позднее XII века до Р. Хр.): «Одиннадцатая страна – Хэтумант, роскошный, величественный; бич страны – злые колдуны, чародействующие во имя Зла».

И вот что любопытно: если мы попытаемся, следуя указаниям «Авесты», определить местоположение этих 16 стран, то некоторые из них окажутся на месте бывших советских республик и Болгарии (названной в «Авесте» «Варной четырехугольной»). К примеру, «Гава, где проживают согды» (то есть Таджикистан и Узбекистан). А вот и Россия, московский регион: «Шестнадцатая страна – «Упа Аодэшу Рангхайя» [т. е. у «истоков реки Рангха (Ра, Волги. – А. В.)], где проживают не имеющие главы [т. е. либо буквально – головы, либо – властителя]; бич страны – ниспосланные дэвами морозы и таожийский (вероятно, находящийся под чарами злого духа – Ажая. – А. В.) владыка страны». Что ж, владыки, «находящиеся под чарами злого духа» – это нам знакомо…

Задолго до возникновения Киевской и Московской Руси по их землям прошли миграционные волны разных народов: европеоидов – мосхов (по классификации Рейтенфельса и его предшественников), или ариев-прарусичей  (по классификации Рыбакова и Гриневича), балтов, заселявших в первом тысячелетии от Рождества Христова территорию от юго-западной Прибалтики до Верхнего Приднепровья и бассейна Оки, а также тюрков (хунну  – по классификации Л. Гумилева). Около трех тысяч лет назад на берегах Волхова, Невы и Москвы появились финно-угорские племена меря и весь (предки современных марийцев и вепсов). Именно все эти народы, включая потеснивших балтов готов и исключая кочевников-хунну, не любивших лесов и водных преград, и участвовали, по теории Рейтенфельса и его предшественников, в этногенезе мосхов-московитов. О его непростом характере мы можем, в частности, получить представление из упомянутой I главы («Географической поэмы») «Авесты». В конце II тысячелетия до Рождества Христова так называемая «шестнадцатая арийская страна» находилась у истоков реки Рангха-Ра (Волги), то есть и на территории нынешней Московской области в том числе (район Дубны). Здесь проживали люди, «не имеющие головы»: думаю, их так прозвали не из-за глупости, а из-за меховых шапок или капюшонов на головах, поскольку далее сказано, что бичом страны являются «ниспосланные дэвами морозы». Предположение, высказанное востоковедом И. Б. Никитиной, что «безголовые» – означает «не имеющие властителя», скорее всего, ошибочно, потому что другим бичом страны назван ее «таожийский владыка». В ту пору для ираноарийцев все плохие владыки  были – «неарийские», чаще всего туранские, то есть тюркские и финно-угорские. По времени создания начало «Авесты» приблизительно совпадает с нашествием на берега Москвы и Верхней Волги мери и веси. К тому времени здесь, вероятно, жили не только давшие название Москве-реке мосхи («моск-ва» – «вода мосхов»). Некоторые древние топонимы в Московской области позволяют предположить, что на ее территории обосновался в ту пору племенной индоевропейский союз во главе с мосхами. Так, на реках Яуза и Лама могли «сидеть» племена ялузов и эламцев (эламитов), подчиненные в свое время хеттами и их потомками, а затем мосхами. А в верховьях Волги, в нескольких километрах от Дубны, находится город с характерным названием Кимры, напоминающий о народе кимвры или кимбры, родственном, по мнению Рейтенфельса, мосхам (одни античные авторы считали кимвров легендарными киммерийцами, другие – кельтским племенем, третьи – германским). Кстати, одна из распространенных фамилий в Подмосковье – Кимряковы, потомки выходцев из тех самых Кимр. Спустя несколько столетий после захвата верховьев Волги и бассейна Москвы-реки угро-финнами, в V веке до Р. Хр., город с почти таким же названием (Киммерик) появился на южном берегу Керченского полуострова. Это может говорить о последовательном вытеснении туранцами кимвров на юг.

Итак, и четыреста, и четыре тысячи лет назад существовало совпадающее в своих границах евразийское пространство, связанное с народом (народами), в названиях (или самоназваниях) которого на разных периодах истории присутствовали корни «мосх» («моск») и «рос». Это – очевидный факт. Всё остальное – не столь очевидно, и зависит от исторических и прочих предпочтений исследователей. Но можем ли мы позволить себе иметь представление об истории только по установленным фактам? Ведь мы понимаем установленный исторический факт как письменное свидетельство соответствующего времени (и весьма желательно, чтобы не одно), подтвержденное археологическими находками. Однако данное идеальное сочетание встречается очень редко!

Оригиналов древних исторических книг вообще почти не существует. Рукописи не горят только в мистическом значении этих слов, а физически горят, да еще как! Да, огонь не отнял у нас «Слово о полку Игореве» как литературный памятник, а вот древний список, найденный Мусиным-Пушкиным, уничтожил. К тому же, многие из древнейших книг, прежде чем быть записанными, столетиями существовали в устной традиции, – как «Илиада» и «Одиссея» Гомера. Рукописи исторических трудов Фукидида (469-400 гг. до Рождества Христова) и Геродота (480-425 гг. до Р. Хр.) появились более чем на 1300 лет позже предполагаемых оригиналов, «Истории» и «Анналы» Тацита (конец I – начало II в. от Р. Хр.) – соответственно на 7 и 9 веков позже. «Записки о Галльской войне» Юлия Цезаря (58-50 гг. до Р. Хр.) существуют в рукописях, появившихся примерно через 900 лет после смерти Цезаря. «Римская история» Тита Ливия (59 г. до Р. Хр. – 17 г. от Р. Хр.) дошла до нас в фрагментах, самый ранний из которых относится к IV столетию, отмечал профессор Ф. Брюс из Манчестерского университета.

Поэтому подлинность древнего текста проверяется величиной интервала между возрастом дошедшей до нас рукописи документа и первым историческим свидетельством о нем. Чем меньше такой интервал, тем больше оснований говорить о подлинности текста. Такова общепринятая научная практика. Наиболее достоверными с этой точки зрения являются… Евангельские тексты. Древнейшей отдельной рукописью, содержащей весь Новый Завет целиком, является знаменитый Синайский кодекс IV века от Рождества Христова, до 1933 года принадлежавший России. Увы, большевистское руководство продало его за бесценок (хотя есть ли у него вообще материальная цена?) Великобритании. От описанных в Евангелии событий Синайский кодекс отделяет 250-300 лет. Но есть и более древние рукописи, например, так называемый «фрагмент Джона Райлэнда» (117-138 гг.), представляющий собой пять стихов из 18-й главы Евангелия от Иоанна. Здесь интервал – около ста лет. Существует также 16 папирусов, написанных в III в. от Р. Хр. Три из них, папирусы 45, 46 и 47, в совокупности содержат весь Новый Завет. Папирус 46 был написан не позднее 200 г. или даже раньше. И, тем не менее, по сей день, как и во времена булгаковского Берлиоза, можно прочесть в «научных», «демократических»  и «антиклерикальных», изданиях, что «аутентичность сотни раз переписанных евангельских текстов весьма сомнительна» и что «четыре канонических Евангелия никоим образом не могут считаться историческом источником»! Почему же тогда считаются историческими источниками труды Фукидида, Геродота, Тацита, Юлия Цезаря, Тита Ливия?

Мировая история состоит не только из  установленных фактов, но и из неподтвержденных свидетельств и гипотез.

Не знаю, насколько важно с точки зрения истории Крещения Руси, кто являлся далекими предками русских и славян – полян, древлян, кривичей, вятичей и т. д., живших но берегам Днепра и Волхова во времена Аскольда и Владимира, и кто здесь жил до полян, кривичей, вятичей и угро-финнов. Тем более что на этот счет существуют только гипотезы, с различной степенью успеха доказываемые. Но чувствовать преемственность от кого-то, пусть даже очень далекую, естественно для человека. Он единственный из созданных Богом живых существ, ощущающих пространство истории. А это пространство, в принципе, вплоть до первой фразы Библии: «В начале сотворил Бог небо и землю», никакими вехами не ограничено, и никто еще не доказал, что знать свою историю от полулегендарного Гостомысла важнее, чем попытаться узнать ее от Адама. Просто от Адама узнать труднее. Так обстоит с понятием исторического времени, но разве иначе обстоит с понятием исторического места? Если ощущать всех живших на Земле людей как некую цепь, то нигде это ощущение не будет столь четким, как в той сакральной точке, что мы называемым историческим местом. Когда же место и время чудесным образом совпадают, ты можешь почувствовать себя частью цепи.

Сверхчувственный мир (в частности то, что этруски и римляне называли «гением местности») существовал и до пришествия в мир Христа. Все без исключения язычники верили и верят в предопределение, судьбу, а это одно из доступных нам свидетельств Божьего Бытия. Причем понятие «судьба» тесно переплетено с понятием «гений местности». Мы видим это на примере немецкого слова «Schicksal» («судьба»), в которое вошло древневерхненемецкое «sal» («жилище», «обитель»), восходящее к древнеримскому  «solum» («почва»). Люди оставались созданиями Божьими, и живя в обмане язычества. Они постигали светлое начало сверхчувственного мира той стороной своей души, что была обращена к Богу. Поэтому естественно, что христианская Церковь не пренебрегала в храмостроительстве теми сакральными точками местности, что были связаны с мистической областью жизни проживавших здесь людей. Ведь мы не можем с полной уверенностью утверждать, что необычные, сверхъестественные явления, приписывавшиеся людьми, скажем, зороастрийским или древнегреческим богам, не существовали вовсе или были исключительно порождением мира Тьмы. Древние персы (ираноарийцы) и древние греки имели представление о добре и зле, хотя, быть может, и искаженные. Они не знали истинного Бога, но он присутствовал в их жизни. Культурные памятники язычества – это вехи народов на пути к Христу. Парфенон построен во славу ложных богов, но совершенством своих форм славит Бога истинного. Античные храмы и театр крымского Херсонеса без больших изменений были переделаны в христианские церкви. На развалинах Иерусалимского храма древних иудеев стоит мечеть, но над Голгофой возвышается Иерусалимский храм Нового Завета – храм Гроба Господня.

Независимо от того, являлись или нет мосхи прародителями московитов, не было случайным, что столицей Третьего Рима названа Москва, имя которой созвучно с именем легендарных мосхов, как не было случайным, что название подмосковной реки Истра, на берегах которой был возведен Новый Иерусалим, созвучно названию реки Истр (Дунай), служившей в глубокой древности границей между народами «мосохского корня» и другими выходцами из «колена Иафетова», а потом – границей между ушедшей в прошлое византийской цивилизацией и зарождающейся русской.

 

ПО СЛЕДАМ АПОСТОЛА АНДРЕЯ

Многочисленные данные свидетельствуют, что христианство стало распространяться на Руси еще до официального Крещения при Владимире I Святославиче в 988 году. Все эти свидетельства говорят о появлении христианства прежде всего в центрах общения людей разных национальностей, даже если это общение бывало далеко не мирным. Это снова и снова указывает на то, что людям требовалась вселенская, мировая религия,. Последняя должна была служить своеобразным приобщением Руси к мировой культуре, утверждал в 1988 году в своей работе «Крещение Руси и государство Русь» покойный академик Д. С. Лихачев. И не случайно этот выход на мировую арену органически соединялся с появлением на Руси высокоорганизованного литературного языка, который это приобщение закрепил бы в текстах, прежде всего переводных. Письменность давала возможность общения не только с современными Руси культурами, но и с культурами прошлыми. Она делала возможным написание собственной истории, философского обобщения своего национального опыта, литературы.

Начальная русская летопись рассказывает о путешествии апостола Андрея Первозванного из Синопии и Корсуни (Херсонеса) по великому пути “из грек в варяги” — по Днепру, Ловати и Волхову в Балтийское море, а затем кругом Европы в Рим.

Христианство уже в этом летописном рассказе выступает как объединяющее для страны начало, включающее Русь в состав Европы. Появление христианства на северных берегах Черного моря в очень раннее время зафиксировано и нерусскими источниками. Апостол Андрей проповедовал на своем пути через Кавказ в Боспор (Керчь), Феодосию и Херсонес. О распространении христианства апостолом Андреем в Скифии говорит, в частности, Евсевий Кесарийский (умер около 340 г.). Житие Климента, папы Римского, рассказывает о пребывании Климента в Херсонесе, где он погиб при императоре Траяне (98-117 гг.). При том же императоре Траяне иерусалимский патриарх Ермон отправил в Херсонес одного за другим нескольких епископов, где они приняли мученические кончины. Последний из отправленных Ермоном епископ погиб в устье Днепра. При императоре Константине Великом в Херсонесе появился епископ Капитон, также мученически погибший. Христианство в Крыму, нуждавшееся в епископе, достоверно зафиксировано уже в III веке.

На первом вселенском соборе в Никее (325 г.) присутствовали представители из Боспора, Херсонеса и митрополит Готфил, находившийся вне Крыма, которому, однако, была подчинена Таврическая епископия. Присутствие этих представителей устанавливается на основании их подписей под соборными постановлениями. О христианстве части скифов говорят и отцы церкви - Тертуллиан, Афанасий Александрийский, Иоанн Златоуст, блаженный Иероним.

Готы-христиане, проживавшие в Крыму, составляли сильное государство, оказывавшее серьезное влияние не только на славян, но на литовцев и финнов — во всяком случае, на их, языки, как мы отмечали в предыдущей главе.

Связи с Северным Причерноморьем были затем затруднены великим переселением кочевых народов во второй половине IV века. Однако торговые пути все же продолжали существовать, и влияние христианства с юга на север бесспорно имело место. Христианство продолжало распространяться при императоре Юстиниане Великом, охватывало Крым, Северный Кавказ, а также восточный берег Азовского моря среди готов-трапезитов, которые, по свидетельству Прокопия, “с простодушием и великим спокойствием почитали христианскую веру” (VI в.).

С распространением турко-хазарской орды от Урала и Каспия до Карпат и Крымского побережья возникла особая культурная ситуация. В Хазарском каганате, государственной религией которого был иудаизм, были распространены также ислам и христианство. Исповедуя иудаизм талмудического, то есть антихристианского толка, хазарская верхушка, конечно, к христианам не благоволила, но не могла не считаться с тем, что с тем, что византийские императоры Юстиниан II и Константин V были женаты на дочерях кагана, а греческие строители воздвигали в Хазарии крепости. К тому же христиане из Грузии, спасаясь от мусульман, бежали на север, то есть в Хазарию. В Крыму и на Северном Кавказе в пределах Хазарии, естественно, растет число христианских епископий, особенно в середине VIII века. В это время в Хазарии существует восемь епископий. Возможно, что с распространением христианства в Хазарии и установлением дружеских византийско-хазарских отношений создается благоприятная обстановка для религиозных споров в Хазарии между иудаизмом, исламом и христианством. Каждая из этих религий стремилась к духовному преобладанию, о чем говорят еврейско-хазарские и арабские источники. В частности, в середине IХ века, как свидетельствует “Паннонское житие” Кирилла-Константина и Мефодия - просветителей славянства, хазары приглашали из Византии богословов для религиозных споров с иудеями и мусульманами. Тем самым подтверждается возможность описанного русским летописцем выбора веры Владимиром - путем опросов и споров.

Если верить версии Г. Гриневича, что этруски – одни из предков современных русских, то тогда начало отхода нашей культуры от язычества можно увидеть уже в этрусской надписи на камне из музея г. Перуджа, переведенной Гриневичем: «Ворожат, яростно воя, до изнурения. Дивно. Имея природное богатство, возле бездны толкутся в сущей рже ее и погибают напрасно».

Переходное состояние от язычества к христианству запечатлено, как мне представляется, и в знаменитой «Влесовой книге», точнее, в единственной дошедшей до нас фотографии с одной из ее дощечек (т. н. № 16). Остальные, без всяких сомнений, были сфальсифицированы Ю. Миролюбовым, А. Куром и С. Лесным. В их «перевод» перекочевали даже загадочные Жля и Карна из «Слова о полку Игореве». А вот близкое к кириллическому, но напоминающее «подвешенное» древнеиндийское письмо дощечки № 16, при котором буквы как бы подвешиваются к линии строки, а не размещаются на ней, а также оригинальный алфавит с бoльшим количеством знаков (45–47), чем в кириллице и глаголице, сфальсифицировать было бы трудно. За подлинность отрывка «Влєс книгу сю потчємо Богу нашєму…» говорит и назойливая интерпретация его «переводчиками» в духе язычества. Если бы текст на дощечке № 16 вполне соответствовал идее всей «книги», то они бы не вписывали в него «Даждь-бога»: «… Даждь-бог услышал мольбу ту…». Однако на месте «Даждь-бога» на фотостате памятника  мы видим лишь набор согласных: ? («д», греческая «дельта»), «ж» и «р». Лесной подставляет вместо «р» «б» (точнее, знак, пишущийся во «влесовице» примерно как сербская ђ) и произвольно добавляет к нему букву «о», явно относящуюся по правилам старославянского уже к другому слову – «оуслыша». У него получается: «Д<а>жб<ог>», в то время как на дощечке вырезана труднопереводимая комбинация ?ЖР. Исходя из того, что ? и есть обозначение Бога в греко-христианской традиции, я полагаю, что здесь написано сокращенно – «?<Бог> ж<ивотво>р<ящий>», а вовсе не «Д<а>жб<ог>». Конечно, в десяти строках дощечки № 16 встречаются и «боги» («моля б<о>зi»), и «кудесники» («рєчєно єс<т>є о кудесношоi»). Но мы обнаруживаем здесь и типичную христианскую старославянскую лексику: «Влєс книгу сю потчємо Богу нашєму, у Киє бо єстє прибєзица <и> сила», «Будь благословєн, Вождю, нынє и приснє, от вєка и до вєка». Заметим также, что персонажи текста с дощечки № 16, не забывая старых богов, как мы не забываем о домовых, всё же главные надежды возлагают на единого Бога, Вождя небесного, а вот персонажи вымышленных глав имеют на каждый случай богов, причем чаще всего неизвестных историкам религии. Пережитки язычества («Дажь-божий внук» и т. п.) есть даже в «Слове полку Игореве», которое было написано спустя два века после крещения Руси князем Владимиром. А что уж говорить о тексте, созданном в IX веке, когда Русь была крещена Аскольдом и Диром лишь частично!

Подобно христианству на Руси, древнерусская литература стала быстро развиваться не столько вширь, сколько вглубь. Наша литература не знала классического поступательного развития, как западноевропейская. Первые дошедшие до нас древнерусские произведения обладали духовным накалом столь же высоким, как и произведения Державина, Пушкина, Гоголя, Достоевского. В «Слове о Законе и Благодати» митрополита Илариона (ХI век) нам, что называется, с «чистого листа», без всякой подготовки поставлен вопрос, который спокойно можно вставить в «Еврейский вопрос» Достоевского, словно и не разделяет их восемь веков: «Чего достиг закон и чего благодать? Прежде - закон, потом - благодать, прежде - подобие, потом истина. (…) И кончилась ночная стужа от солнечной теплоты, согревшей землю. И уже не теснится человечество в законе, а в благодати свободно ходит. Ибо иудеи совершенствовались при свете закона, христиане же при благодатном солнце свое спасение основывают. Иудейство тенью и законом совершенствовалось, а не спасалось, христиане же истиною и благодатью не совершенствуются, а спасаются». Какая несокрушимая логика, чистота и прозрачность мысли! В западноевропейских эпосах и сагах того времени - в «Старшей Эдде», «Беовульфе», «Похищении быка из Куальнге» - мы не обнаружим даже и попытки прямого духовного осмысления действительности, - лишь зачатки морали, вытекающей из сюжета. А возьмите мимолетное, «нотабене», замечание Нестора-летописца: «Злой человек, усердствуя злому делу, хуже беса: ибо бесы Бога боятся, а злой человек ни Бога не боится, ни людей не стыдится». Какая острота и глубина мысли при непосредственной форме выражения!

Совершенно необычно для героического эпоса и бессмертное «Слово о полку Игореве». Это произведение загадочно от первого слова до последнего. И дело не в так называемых «темных местах»: есть основания предполагать, что оно изначально было не очень «прозрачным». Сравнивая «Слово» с произведением, созданным по его «лекалам», с буквальным повторением многих «запевок», - «Задонщиной», мы обнаружим, что автор его, Софоний Рязанец, «темные места» вроде «Трояновой тропы», загадочных «Жли» и «Карны» не повторяет, из чего можно сделать вывод, что он уже в XIV в. знал о них не больше, чем мы.

Да и вообще, чувствуется, ратная тема в «Слове» - не главная. Поход новгород-северского князя Игоря и его брата Всеволода против половцев - это не освободительная война, как в «Задонщине», а дальний рейд по тылам враждебных Руси степных кочевников. Честолюбивые князья решили добить хана Кончака, за год до того потерпевшего сокрушительное поражение от соединенного русского войска во главе с князем Святославом Киевским. Игорь и Всеволод задумали совершить поход в духе своего легендарного предка Святослава, с глубоким проникновением на вражескую территорию. Разбив авангард половцев, они с увлечением занялись привычным в ту пору делом победителей - захватом добычи: «… помчаша красныя девкы Половецкыя, а съ ними злато и паволокы и драгыя оксамиты...»

Что же в итоге? Войско Игоря разбито во второй битве, сам он вместе с братом Всеволодом и сыном Владимиром пленен. Потом он удачно бежит из плена, причем не без помощи сверхъестественных сил. Через два года возвращаются Всеволод и Владимир. И все? «Княземъ слава, а дружине аминь!»? Это и есть содержание «Слова»? Не маловато ли для героического эпоса? Даже гневное осуждение удельной раздробленности: «И начяша князи про малое «се великое» млъвити; а поганiи съ всех странъ прихождаху с победами на землю Рускую» - несколько «зависает» в контексте описанных событий. Ведь не очень понятно, о ком эти слова сказаны: о северских князьях, всегда живших наособицу и алкавших «славы вечной», или об остальных князьях, не пославших им на помощь свои дружины? Сам автор вроде бы осуждает «самоуправство» Игоря и Всеволода, но относится с явным сочувствием к их стремлению «побить поганых». Прямого ответа на вопрос, как, собственно, добиться единства Руси, мы у него не найдем. Получается, весь пафос «Слова» сводится к необходимости выбора русскими князьями правильной политической стратегии и тактики? Едва ли. Даже поверхностному читателю ясно, что поэма проникнута сильным мистическим духом. Но каким именно?

Языческим? Для такого вывода, как известно, немало оснований. Однако герои «Слова» - христиане и, что называется, уже не в первом поколении. Странствия Игоря заканчиваются тем, что он «едет по Боричеву ко святей Богородице Пирогощей». Раньше на Боричеве было языческое капище. Что это - символическая дань героя или автора официальной религии? Допустим, но князь Игорь едва ли бы бежал из плена, если бы не содействие крещеного половца Овлура (Лавра). А может быть, суть поэмы в том, что Игорь начал свой поход, будучи еще наполовину язычником, а вернулся из языческого плена окончательным христианином?

«Слово о полку Игореве» - это, прежде всего, духовный памятник раннего христианства на Руси, а уж потом - героический эпос. «Тропа Трояна», как пишет исследователь «Слова» Александр Поверин, «это путь, ход, сюжет всей поэмы, то есть, во-первых, путь от язычества к христианству; во-вторых, путь от Царьграда до Киева «черес поля на горы» (…); в-третьих, это ход во времени, в которое развиваются события, описываемые в «Слове», то есть время между Пасхой и Троицей».

Первые памятники древнерусской литературы запечатлели поворот русичей от «цивилизации Аркаима» к цивилизации христианства. А «путь, ход» древнерусской литературы киевского периода был путем от молодой христианской культуры к культуре православной государственности.

 

СПОРЫ О ДАТЕ КРЕЩЕНИЯ РУСИ

Как ни странно, мы не найдем в иностранных исторических источниках сведений о Крещении Руси около 988 года. Об этом писал и украинский советский историк М. Ю. Брайчевский в своем основательном труде “Утвердження християнства на Русі” (1988), который широко использован нами в этой книге, об этом же говорили и многие историки Русской Церкви. Еще в 1888 г., в связи с 900-летием Владимирова Крещения, Ф. Фортинский проделал специальное исследование, отыскивая об этом хотя бы малейшие следы и намеки в европейских хрониках и документах. Результат был ошеломляющий: ни в одном тексте не нашлось никаких сведений по поводу христианизации Руси в конце Х в. Ни польские, чешские, венгерские, немецкие источники — не говоря уж об итальянских, французских или английских — не упоминают этого события. Единственное исключение — Титмар Мерзебургский, хотя и он знает только о личном Крещении великого князя Владимира в связи с его вступлением в брак, ничего не говоря об обращении страны или народа.

Еще более странным является молчание православных источников, в первую очередь византийских и болгарских. Крещение Владимира было делом Константинопольской патриархии, однако ни одна греческая хроника конца X—начала XI в. ничего не сообщает об этом событии. В письменных источниках (Лев Диакон, Михаил Пселл, Скилица-Кедрин, Зонара и др.) находим сведения о падении Херсонеса, договоре Владимира Святославича с императором Василием II, вступлении в брак киевского князя с принцессой Анной, участии русской экспедиционной дружины в междоусобной борьбе за константинопольский престол, но ни единого намека на крещение Владимира и его страны.

Аналогичная картина прослеживается и в восточных источниках, которые, однако, считают Русь IX—Х вв. христианской страной. Исключение составляют произведения Яхьи Антиохийского (или Александрийского) и его компиляторов. В своей хронике, дошедшей до нас, Яхья пишет о Крещении киевского ”царя и всех, кого охватывали его земли”. Это сообщение дословно повторяет историк ал-Мекин, который жил в XIII в., и, в сокращенном виде, Ибн-ат-Атир — багдадский астроном (конец XII — начало XIII в.).

Яхью считают современником Владимира Святославича, но это не совсем точно. Он действительно родился в конце Х в., но свою хронику (по крайней мере, тот вариант, который имеется в нашем распоряжении) писал в середине XI в. в 60-е годы, то есть к концу правления Ярослава Мудрого и при его преемниках. К тому времени ”Владимирова легенда”, то есть версия о начальном крещении Руси около 988 г., уже существовала и, следовательно, могла оказать влияние на антиохийского хрониста. Поэтому нельзя противопоставлять сообщения Яхьи другим источникам, а тем более основывать на нем какие-либо далеко идущие выводы.

Точно также не следует переоценивать и сообщение армянского хрониста конца Х — начала XI в. Асохика (Степаноса Таронского) о том, что ”рузы приняли Христа” приблизительно в то время, когда русская экспедиционная дружина во главе с князем Владимиром прибыла в Константинополь для борьбы с врагами императора Василия II. Выражение, употребляемое историком, неясно. Иногда его пытаются трактовать в том смысле, что речь идет о Крещении всей Руси, но этого из текста не видно. Скорее всего, здесь говорится о Крещении самого Владимира и его ближайшего окружения. Во всяком случае, этого сообщения недостаточно, для того чтобы строить на нем ответственную историческую концепцию.

Отсутствие в иностранных источниках сведений о Крещении Владимиром Руси объясняется тем, что впервые официальный акт введения христианства в Киевском государстве состоялся в 860 г., при князе Аскольде. И хотя после убийства последнего в 882 г. христианство утратило значение государственной религии, в глазах соседей Русь оставалась христианской страной. Временная потеря новой верой своих позиций не могла расшатать общепринятое представление, а обращение Владимира окончательно решило религиозный спор в пользу христианства.

 

РУСЬ ИЗНАЧАЛЬНАЯ

Процесс формирования Древнерусского государства охватывает почти все I тыс. н. э. и завершается к середине IX в. Правление Аскольда (погибшего в 882 г.) является действительно яркой страницей в истории ранней Руси, когда молодое государство вышло на мировую арену, завоевав всеобщее признание и утвердив себя как неотъемлемую часть средневековой Европы. Титул кагана (великого князя), принятый Аскольдом, приравнивался к императорскому (царскому) и убедительно свидетельствовал о политических претензиях киевского правителя.

Ко времени Аскольда относятся сообщения арабских писателей о трех центрах Руси (или, по А. П. Новосельцеву, о трех группах русов). Это авторы так называемой группы ал-Балхи: ал-Истахри, Ибн-Хаукаль, анонимная книга ”Худуд-ал-Алам”, а также значительно более позднее произведение Идриси. По свидетельству этих источников, в середине или начале второй половины IX в. в Восточной Европе существовали три объединения восточнославянских племен — Куявия, Славия и Арсания (Артания). Локализацию этих объединений можно считать установленной — несмотря на многочисленные гипотезы (временами довольно фантастические), высказанные в литературе.

Куявия или Куяба — это Киевская Русь, то есть государство Аскольда. Она охватывала южную группу восточнославянских племен с центром в Киеве. Главное территориальное ядро образовало Среднее Поднепровье — по терминологии А. Н. Насонова и Б. А. Рыбакова, начальная Русь, или же ”Русь в узком значении слова”. Ее городами кроме Киева были Чернигов и Переяславль.

Славия — объединение северной части восточнославянских и некоторых неславянских племен с центром в Ладоге — будущая Новгородская Русь.

Серьезные споры вызывает Арсания, но большинство ученых считают, что она локализуется на юго-востоке бывшего СССР — в области Приазовья, Восточного Крыма и Северного Кавказа. Это так называемая Азовская, или Черноморская (Тмутараканская), Русь. В начале третьей четверти IX в. она, очевидно, входит в сферу политического влияния Киева. Позднее здесь сформировалось Тмутараканское княжество, в определенные периоды игравшее заметную роль в жизни Древнерусского государства.

При Аскольде в состав Киевской Руси входили земли полян, древлян, дреговичей и юго-западной части северян (с городом Черниговом). Славия включала территорию ильменских словенов, чуди, веси и мери. Между двумя объединениями лежала область кривичей, до 872 г. сохранявшая независимость. Земли вятичей, радимичей и большей части северян еще в VIII в. были захвачены хазарами и находились в подчинении у каганата.

Главные интересы Аскольдовой Руси охватывали юг и юго-восток. Ее привлекали богатые и сильные государства — Хазария, Болгария, Византия, кавказские страны — Грузия, Армения, Албания (Азербайджан), даже отдаленный Багдад. С ними она поддерживала активные торговые и политические контакты.

Интересы обеспечения восточного тыла заставляли киевского князя воздерживаться от каких-либо конфликтов с агрессивной Хазарией. Поэтому он не ставил перед собой цели освобождения и присоединения к Руси вятичей, радимичей и северян, которые оставались в составе каганата вплоть до захвата Киева Олегом (882 г.). Зато Аскольда интересовали земли Восточного Крыма и Прикубанья (Арсания), которые должны были стать плацдармом для его активных действий против Закавказья и прикаспийских владений Халифата. В частности, в арабских источниках (ал-Якуби) имеются данные о помощи против арабского нашествия, поданной ”царем славян” (”сахиб ас-Сакалиба”) — вместе с хазарским каганом и греческим императором — племенам Кахетии (”санарийцам”). Известен также поход Аскольдовой дружины на Абесгун (южный берег Каспия), о котором сообщает персидский хронист Ибн-Исфендияр.

Главной (и наиболее выдающейся) внешнеполитической акцией Аскольда были походы против Византии и договоры, заключенные с нею. По вопросам, сколько было походов и когда именно они состоялись, в литературе нет единого мнения. Традиционно принято считать, что реально можно говорить лишь об одном походе, противоречиво описанном в различных документах. В 1963 г. Б. А. Рыбаков на основании внимательного изучения и сравнения источников пришел к аргументированному выводу о многократности аскольдовых акций против Византии. Не прибегая к детальному анализу свидетельств, попробуем воссоздать события.

В 860 г., при императоре Михаиле III, Русь внезапно напала на Константинополь, что закончилось громкой победой киевского князя. Источники ничего не сообщают о заключении в том году договора, но какое-то соглашение было достигнуто, хотя, возможно, и не имело юридического оформления в виде письменного документа. Нетрудно догадаться и о его содержании: Византия откупилась от опасного врага контрибуцией и данью, как это она привыкла делать в подобных ситуациях. Главный политический смысл похода заключался, однако, не в материальной выгоде. Наибольшим достижением Аскольда стало дипломатическое признание Руси и достойного контрагента Византии. Этим походом Киевская Русь утвердила свою международную позицию в Евразии.

Второй поход, по-видимому, состоялся около 863 г. Греческие источники (Никита Пафлагонский) упоминают о нападении Руси на Принцевы острова в Мраморном море. Через три года состоялся новый поход, который, однако, закончился трагически для Руси. Неожиданная буря раскидала киевский флот — и кампания обернулась жестоким поражением. ”И бысть въ Кiеве плачь велiй”, — констатирует древний летописец под следующим 867 г. Но, как ни странно, именно это печальное для русов-язычников событие привело к появлению православного праздника, весьма почитаемого на крещеной Руси – Покрова Божией Матери. Византийский историк Лев Грамматик так описывает чудесное снятие осады дружиной Аскольда и Дира Константинополя: «Василевс, возвратясь [из сарацинского похода], пребывал с патриархом Фотием во Влахернском храме Божией Матери, где они умоляли и умилостивляли Бога. Потом, вынеся с псалмопением святой омофор Богородицы, приложили его к поверхности моря. Между тем, как перед этим была тишина и море спокойно, внезапно поднялось дуновение ветров и непрерывное вздымание волн, и суда безбожных Руссов разбились. И только немногие избежали опасности».

В 874 г. Аскольд организовал четвертый поход, имевший положительные результаты. До решительной битвы, правда, не дошло, поскольку император Василий I Македонин поспешил заключить с киевским каганом мирное соглашение. На этот раз договор оформлен с соблюдением всех необходимых формальностей. Сам факт подписания соглашения четко зафиксирован в источниках — как византийских (Константин Багрянородный и др.), так и древнерусских (в частности, в Никоновской летописи).

Успешные походы против Византийской империи показали, что Русь входит в число наиболее могущественных государств средневековой Европы, и утвердили ее международный авторитет.

Среди реальных результатов походов Аскольда на Византию и заключенных с империей соглашений (договоров) одним из наиболее важных и далеко идущих, вне сомнений, было введение на Руси христианства. Этот акт, подготовленный многовековой историей проникновения новой веры в среду восточнославянского общества, оказал значительное влияние на историческое развитие наших предков, причем не только в сфере идеологической жизни.

 

АСКОЛЬДОВО КРЕЩЕНИЕ РУСИ

Достоверность Аскольдова Крещения Руси никогда не вызывала сомнений и не отрицалась в литературе. Но его значение для развития Руси слишком преуменьшалось и затушевывалось. По этому поводу появились две гипотезы, одна из которых приобрела широкое признание в дореволюционное историографии, а другая — в советской.

В старой науке утверждалось, что в 60-е годы IX в. (от уточнения даты пока воздержимся) крестилась не та Русь, которую в конце Х в. просветил Владимир Святой, то есть не Киевская, а Черноморская, Азовская, или Тмутараканская. Эту гипотезу отстаивали или поддерживали А. Л. Шлецер, Ф. К. Брун, Д. И. Иловайский, Е. Е. Голубинский, Д. И. Багалей, В. А. Пархоменко, Н. Полонская и др.

Советской наукой данная гипотеза была отвергнута. В энциклике патриарха Фотия (главном источнике, имеющемся в нашем распоряжении) отмечено, что в 60-е годы IX в. крестилась именно та Русь, которая угрожала Константинополю, то есть Аскольдова (Киевская). То же самое в летописях Никоновской, Густинской, в Киевском Синопсисе Гизеля, в трудах В. Н. Татищева и др. Тмутараканская (или Черноморско-Азовская) Русь (Арсания — по арабским источникам) не представляла собой значительной политической силы и, следовательно, не соответствовала характеристике, данной Фотием.

В советской историографии стала популярной точка зрения, которую можно назвать ”сословной”. Ее смысл заключался в том, что в 60-е годы IX в. крестилась не вся Киевская Русь, не народ, не государство и не страна, а лишь определенная часть общественной верхушки во главе с киевским князем. Государство же в целом продолжало оставаться языческим. Этой концепции придерживались Б. Д. Греков, В. В. Мавродин, М. В. Левченко, Н. Ф. Лавров, В. Т. Пашуто, Г. Г. Литаври и др.

Некоторые исследователи уточняют мысль о социальной природе обращенной элиты. Так, В. В. Мавродин писал о крещении ”части дружинников-русов, а может, и купцов”. Б. Я. Рамм считал, что распространение христианства во второй половине IX—Х в. охватило в первую очередь часть ”княжеско-дружинной верхушки” и, возможно, ”часть богатого купечества”. Б. А. Рыбаков писал о принятии христианства ”частью русских дружин в IX в.” и т. д.

Процесс христианизации Руси (как любой другой страны) был сложным и длительным. Далеко не сразу новая религия была воспринята народом и преодолела старое, отжившее ”паганство”. Еще в XII в. на Руси существовали уголки, куда официально утвержденная вера не успела проложить себе путь. Проблема ”двоеверия”, которое якобы существовало на Руси почти до самого монголо-татарского нашествия, нуждается в специальном рассмотрении. Однако не подлежит сомнению, что окончательное провозглашение государственной религией христианства в 988 г. не сразу привело к ликвидации языческих пережитков.

Эмигрантский историк Русской Церкви А. В. Карташев, а за ним и советский историк М. Ю. Брайчевский поставили вопрос по-другому: когда именно Русь официально стала христианским государством? Когда укоренилась греческая вера, приобретя необходимые организационные формы? Когда, наконец, была создана Русская (или Киевская) епархия? Отметим, что наличие (значительной количественно) языческой прослойки среди населения многоэтничной страны не имеет принципиального значения для положительного или отрицательного ответа на поставленные вопросы.

Думается, Аскольдово Крещение предусматривало Крещение всей Руси — во всяком случае формальное. Одно из двух: либо киевский князь был достаточно сильным и авторитетным для обеспечения новой религии господствующего положения в стране, либо он должен был сойти с политической арены, поскольку языческая часть населения вряд ли согласилась бы терпеть на престоле адепта греческой веры. Забегая вперед, отметим, что Аскольд, вероятнее всего, погиб из-за существования в Киеве еще достаточно сильной антихристианской оппозиции.

Среди советских исследователей наиболее правильно, очевидно, проблему Аскольдова Крещения трактовал академик Б. А. Рыбаков, считающий, что христианами в середине IX в. стали главным образом представители древнерусской социальной элиты. Но сам акт Крещения он рассматривает на общегосударственном фоне как имеющий непосредственное значение для дальнейшего развития Руси в целом. Еще в 1958 г. Б. А. Рыбаков признал акт Крещения кульминационным пунктом в истории Аскольдова государства. ”Редактор ”Повести временных лет” (1118 г.), — писал он, — по каким-то соображениям утаил от нас это событие (может, потому, что в договоре Олега с греками не упоминается о христианстве) и приписал крещение Руси князю Владимиру Святославичу (988 г.). При этом летописный рассказ оказывался в противоречии с включенным в летопись текстом договора 944 г., где прямо говорится о христианской Руси и о церкви св. Ильи в Киеве”.

Далее Б. А. Рыбаков обращает внимание на сообщение ”Паннонской легенды” (расширенная редакция ”Жития Кирилла”) о древнерусском переводе библейских книг и на многочисленные замечания по этому поводу, имеющиеся в славянской литературной традиции. ”Очень странно, — констатирует он, — что в редакции ”Повести временных лет” 1118 г. нет ни единого слова о ”русских письменах”, хотя источники, содержащие херсонесский эпизод, были в руках автора. Очевидно, этот рассказ о доваряжских русах в Херсонесе не укладывался в концепцию редактора-норманиста и был выкинут из ”Сказания о грамоте словенской”. Ссылаясь на Фотия, Константина Багрянородного и на некоторые отечественные источники (Никоновскую летопись, хронографы, труды В. Н. Татищева и др.), Б. А. Рыбаков уверенно говорит о существовании Русской митрополии, созданной во времена Аскольда.

В 1963 г. эта концепция получила завершенную формулировку. Б. А. Рыбаков утверждает, что в первой редакции ”Повести временных лет” приобщение Руси к христианству было отнесено к середине IX в. Исследователь считает, что это является центральным элементом всей концепции произведения, значительно деформированной позднейшими редакторами. ”Изложение ведется с середины, начало важнейших событий осталось за рамкой текста: ”...Словеном бо живущем крещеном...” А кто и когда их крестил? Неужели это было безразлично для киево-печерского историка? Неужели он мог обойти молчанием вопрос о ”русьскых письменах”, найденных Кириллом в Херсонесе, неужели он не знал того, что руссы впервые крестились при патриархе Фотии в 860-е годы?... Важнейшие для средневекового историка вопросы — как и когда сложилось то или иное государство, когда и как появилось там христианство и письменность, — эти вопросы остались без ответа. ...Чья-то рука изъяла из ”Повести временных лет” наиболее интересные страницы”.

Виновным в фальсификации Б. А. Рыбаков считает Мстислава Владимировича, автора или вдохновителя третьей редакции ”Повести временных лет”, выполненной около 1118 г. Именно тогда ”из рукописи Нестора исчезли все данные о христианстве русов в 860—870-е годы при патриархах Фотии и Игнатии, которые должны были в его повествовании корреспондировать с рассказами о христианстве в Моравии и Болгарии. На их место выдвигалось крещение Руси равноапостольным Владимиром, тезкой Владимира Мономаха, а первыми христианами до общего крещения названы варяги” .

Приведенная концепция, вопреки ее очевидной справедливости, не нашла дальнейшей разработки в советской литературе. Более того, в новейшей работе, посвященной Киевской Руси, Б. А. Рыбаков воздерживается от изложения собственных, заявленных в печати взглядов, ограничившись только фразой: ”Первые сведения о христианстве у русов относятся к 860— 870-м годам”.

Введение христианства на Руси в середине IX в. было событием всесторонне закономерным, тесно связанным с общей исторической обстановкой. В развитии средневековой Европы IX в. наблюдается своеобразный исторический рубеж. Именно в это время большинство европейских народов вступает в эпоху развитого средневековья: на западе — на руинах империи Карла Великого, в Византии, которая после бурной иконоборческой эпохи вступала в период нового подъема, в Восточной Европе, где только что закончилось оформление славянских государств — Руси, Моравии, Болгарии.

Начиная с конца VIII в. новая вера – христианство вводится во всех главных государствах тогдашней Европы. Где-то ее утверждали мирным путем, где-то —  при помощи оружия; в одних случаях инициатива исходила от местных элит, в других — новая религия приходила извне.

Для славянских народов IX в. также стал переломным этапом. Сравнительно рано христианство нашло признание в юго-западной части славянского мира (Хорватия и др.). Наиболее значительные успехи новой религии на востоке приходятся именно на 60-е годы IX в.

В 862 г. началась моравская миссия Кирилла и Мефодия, знаменовавшая собой окончательную победу христианства в Моравии, Чехии, Словакии и начало интенсивного распространения его в Южной Польше. В 863—865 гг. христианство утверждается в Болгарии. Было бы странным, если бы тогдашняя Русь, расположенная рядом с Византией и Черным морем, оставалась в стороне от этого процесса. Тесные экономические и дипломатические связи с Константинополем, возникшие во времена Аскольда, содействовали интенсивному распространению новой веры.

Специального внимания заслуживает миссионерская деятельность Константинопольского патриаршего престола в середине IX в., воплощенная, в частности, в действиях Кирилла (Константина) Философа. Именно он является наиболее активным проповедником греческой веры в славянских странах или же у ближайших соседей славян. Кирилл (как и его брат и сподвижник Мефодий) родился в Солуни, чье население в основном состояло из славян. Отец будущего проповедника был македонянин (следовательно, славянин); мать — солунская гречанка. Славянский язык оба брата знали с детства, что являлось немаловажным фактором в их просветительской деятельности, делало ее понятной для всех славян.

В середине 50-х годов IX в. Кирилл находился в Болгарии и немало сделал для ее христианизации. В 860—861 гг. ездил с миссионерской деятельностью в Хазарию, где добился немаловажных результатов для распространения христианства. В следующем, 862 г. он вместе с Мефодием отправился в Моравию. Это — наиболее выдающаяся миссия великих просветителей, которые осуществили далекоидущие культурно-просветительные мероприятия.

Как видим, Русь не значится в списке стран, ставших объектом проповеднической деятельности Кирилла и Мефодия. Вообще у нас нет ни одного упоминания о мерах константинопольской администрации для обращения самой большой страны Восточной Европы. В свете традиционных представлений о Владимировом крещении это обстоятельство выглядит очень странным, можно сказать — непонятным.

Действительно, чем объяснить невнимание к народу, который в 60-е годы проявляет необыкновенную политическую энергию, совершает успешные походы против Константинополя, добивается немалых успехов во взаимоотношениях с империей, заключает с ней выгодные для себя соглашения, налаживает тесные торговые и политические отношения и т. п.? Почему Кирилл именно в эти годы следует сначала на северо-восток, в Хазарию, и далее — на северо-запад, в отдаленную Моравию, игнорируя север, куда его должна бы вести элементарная логика развития международных отношений того времени?

Дать ответ на поставленные вопросы, опираясь на традиционные представления, невозможно. Дело в том, что к началу 60-х годов IX в. Русь уже была христианской страной, там существовала епархия и проповедь новой веры была прямой заботой молодой Русской церкви.

Таким образом, Аскольдово Крещение представляло собой событие широкого международного значения. Независимо от окончательных результатов, этот процесс отражен в источниках того времени. Другое дело, что сама христианизация оказалась слишком сложным и длительным процессом и должна была пройти через ряд стадий и сложные рубежи.

Главным источником, который отразил христианизацию Руси в 60-х годах IX в., является энциклика (Окружное послание) патриарха Фотия, который сам осуществлял этот акт. Обращаясь к Восточным Церквам, подчиненным Константинопольской патриархии, Фотий писал, подчеркивая успехи Православия: ”Не только болгары обратились к христианству, но и тот народ, о котором много и часто говорится и который превосходит других грубостью и зверством, то есть так называемые русы. Поработивши соседние народы и через то чрезмерно возгордившись, они подняли руку на Ромейскую империю. Но теперь и они переменили эллинскую и безбожную веру, в которой прежде содержались, на чистое христианское учение, вошедши в число преданных нам и друзей, хотя незадолго до этого грабили нас и обнаруживали необузданную дерзость. И в них возгорелась такая жадность веры и ревность, что они приняли пастыря и с великим тщанием исполняют христианские обряды”.

Сообщение очень четкое по изложению. В нем идет речь не просто о распространении христианства на Руси, а об официальном введении новой веры. Русь не только приняла Христа, она отказалась от язычества (”эллинской и безбожной веры”), то есть формально стала христианской державой, хотя приобщение ее подданных к новой вере затянулось на продолжительное время.

Специального внимания заслуживает упоминание о «пастыре, принятом на Руси». Речь идет не о случайном проповеднике, присланном в страну, которая подлежит обращению, а об официальном лице, ответственном за состояние религиозных дел на Руси и наделенном патриархией определенными правами. Это означало, что Русь получила собственную церковную организацию — епархию (какую — другой вопрос) — и пастырь был архиереем новообразованной кафедры. К сожалению, в энциклике не упомянут ранг рукоположенного иерарха. Как увидим далее, сведения об этом имеются в других источниках — византийских и, особенно, отечественных.

Важными являются и упоминания о вреде, причиненном Русью перед принятием христианства Византийской империи. Акт Крещения был непосредственно связан с походом Руси на Царьград, то есть с экспедицией Аскольда, которая напугала византийцев и нашла яркое отражение в двух речах Фотия, дошедших до нас.

О Крещении Руси в IX в. сообщают еще некоторые греческие источники, среди которых первое место принадлежит произведению Константина Багрянородного. Правда, он писал в середине Х в., поэтому достоверность этого источника определяется характером информации, которой располагал автор. Он был внуком Василия I Македонина, основателя македонской династии на византийском престоле, убийцы императора Михаила III и одного из тех властителей, с которыми довелось иметь дело Аскольду. Перу порфироносного историка принадлежит жизнеописание его деда; именно в этом произведении находим интересующее нас свидетельство.

”И народ русов, — пишет Констатин, — воинственный и безбожнейший, посредством щедрых подарков золота и серебра и шелковых одежд он (император Василий II. — А. В.) привлек к переговорам и, заключив с ними мирный договор, убедил сделаться участниками Божественного Крещения, и устроил так, что они приняли архиепископа, получившего рукоположение от патриарха Игнатия. Архиепископ, прибыв в страну сказанного народа для помянутого дела, принят был благосклонно. Властитель того народа, созвав собрание подданных и председательствуя с окружавшими его старцами, которые по причине долгой привычки более других привержены были к суеверию и рассуждая о своей вере и вере христиан, призывает и спрашивает, что (архиерей. — А. В.) возвестит и чему будет их учить. Когда епископ предложил книгу Божественного Евангелия и рассказал им историю о некоторых чудесах Спасителя нашего и Бога, и рассказал им историю некоторых чудес, совершенных Богом в Ветхом завете, то русы тотчас поспешили сказать: ”Если и мы не увидим чего-нибудь подобного, и в особенности того, что ты говоришь о трех отроках в печи, то совершенно тебе не поверим и не будем слушать твоих речей”. Он же, будучи уверен в неложности того, кто сказал: ”Аще что просите в имя мое, примите”, и еще: ”кто верует в меня, в дела, которые я творю, сотворит, и больше сих сотворит, когда сотворенное должно быть не для суеславия, а для спасения душ”, — сказал им: ”Хотя и не должно искушать Бога, однако, если вы от всего сердца решили приступить к нему, просите, что хотите — Бог обязательно сделает по вере вашей, хотя я есть смиренный и малейший” Они же просили самую книгу веры христианской, т. е. Божественное и Священное Евангелие бросить в разожженный огонь, обещая, если она останется невредимою, приступить к Богу, которого он (архиерей.— А. В.) проповедует. После того как это было сказано, священнослужитель поднял глаза и руки к богу и воззвал: ”Прослави имя твое святое, Иисусе Христе, Боже наш, и ныне пред глазами народа сего”. И брошена была в печь с огнем книга святого Евангелия. По прошествии достаточного времени, когда печь погасла, обретен был священный свиток, непострадавшим и неповрежденным, и не получившим от огня никакого ущерба, так что даже кисти на концах связывавших его шнуров не потерпели никакого вреда или изменения. Увидев это и быв поражены величием чуда, варвары без сомнений начали креститься”.

Сообщение Константина Багрянородного несет очень важную и достоверную информацию: во-первых, о крещении Руси как целой страны; во-вторых — об основании Русской епархии в ранге архиепископии.

Очень коротко упоминается об этом же у так называемого Продолжателя Феофана: ”несколько позднее посольство их (русов. — А. В.) прибыло в царский город с просьбой сделать их участниками святого крещения, что и было выполнено”.

Рассказ Константина Багрянородного повторен в византийских хрониках XI—XII вв. (Скилица–Кедрин, Зонара и др.). Эти свидетельства не имеют самостоятельного источниковедческого значения, так как в них отсутствует какая-либо дополнительная информация. Однако они убедительно свидетельствуют, что факт Крещения Руси в третьей четверти IX в. был признан в Византии XI—XII вв. и в достоверности его никто не сомневался. Для греческой историографии Русь конца IX—Х вв. была христианской страной начиная со времен Аскольда. ”Заговор молчания” относительно Владимирова Крещения получает документальное разъяснение.

Греческие историки XI—XII вв. были неплохо информированы о киевских делах. Утвержденная в Византии концепция христианской Руси, естественно, сталкивалась с версией Владимирова Крещения, в которой христианизация страны приписывалась только Владимиру Святому. Эта легенда нашла отражение и в греческой литературе, но настолько своеобразное и неожиданное, что трудно усмотреть в ней определенную историографическую версию. Интересным документом является так называемая Бандуриева легенда, принадлежащая анонимному византийскому автору.

В конце XVII в. Ансельм Бандури издал неизвестную до тех пор повесть, посвященную Владимиру Святому. Более полный текст опубликован позднее В. Е. Регелем. Содержание его составляет своеобразную контаминацию разных сюжетов. Русь, согласно этой версии, крестил Владимир, но он имел дело не с Василием II Болгаробойцей, как было в действительности, а с Василием I Македонином, современником Аскольда. В роли просветителей Руси выступают Кирилл и Афанасий (последний, вероятно, заменил Мефодия) — сподвижники архиерея, который продемонстрировал чудо с Евангелием. Для успеха просветительской миссии они создают специальный славянский алфавит из 35 букв.

Здесь объединены по меньшей мере три совершенно разных предания: 1) сведения о первом Крещении Руси, которые идут от Константина Багрянородного; 2) история моравской миссии Кирилла и Мефодия, во время которой создан славянский алфавит; 3) личное Крещение киевского князя Владимира Святославича в конце Х в.; 4) возвращение христианству значения официальной религии на Руси.

Бандуриева легенда представляет собой исключительно важный, можно сказать уникальный документ, который отразил удивительное переплетение исторических тенденций и идеологических концепций. Его значение выходит далеко за рамки самого произведения, так как помогает объяснению и интерпретации многих других источников. Как видим, кроме того, что в роли просветителя Руси выступает Владимир Святославич, сам акт крещения отнесен к временам Василия I Македонина, Кирилла и Афанасия-Мефодия, то есть ко второй половине IX в.

Распространение христианства у восточных славян в IX—Х вв. засвидетельствовано и в арабских источниках. В частности, Ибн-Хордадбег (автор конца IX в.), рассказывая о русах (точнее, русских купцах, которые приезжали в Багдад), подчеркивал: ”И выдают они себя за христиан, и платят джизию”. Приведенный текст, правда, звучит несколько двусмысленно: русы ”выдают” себя за христиан, но были ли они действительно ими? Между тем, учитывая ситуацию, этот оттенок неясности можно снять. Прикидываться христианами в Багдаде, не являясь ими в действительности, вряд ли имело смысл: столица ислама не обещала адептам греческой веры никаких преимуществ или удобств. Выгоднее было бы притвориться магометанами. Разгадка проста: во второй половине IX века русские купцы, даже будучи язычниками, больше знали о христианстве, нежели об исламе. Это – косвенное подтверждение Аскольдова Крещения Руси.

Но не исключено, что свидетельство Ибн-Хордадбега следует понимать в прямом значении: русы считают себя христианами, то есть действительно принадлежат к этой вере (хотя бы формально). В этом случае все русское купечество оказывается христианским. Речь идет не только о наличии христианской прослойки среди древнерусского населения, но и о религиозной однородности последнего. Иначе автор подчеркнул бы, что некоторые русы в Багдаде называют себя христианами.

Ибн-Хордадбег писал свою книгу в 80-х годах IX в., следовательно, являлся современником Аскольда. Таким образом, его сведения о Руси относятся ко времени перед переворотом 882 г., в результате которого во главе Киева стала проязыческая и антихристианская партия. Во второй половине IX в. Русь официально считалась христианской страной; ее граждане должны были ”выдавать себя за христиан” даже тогда, когда в глубине души оставались язычниками. Трудно подыскать для подобной ситуации более точную, более адекватную и более удачную формулу, чем та, которую употребил арабский писатель.

Другие сведения приводит ал-Масуди, автор Х в. Его данные принадлежат более позднему времени, нежели свидетельства Ибн-Хордадбега, но более древнему, чем эпоха Владимира. В его произведении одна часть славян выступает христианами, а другая — язычниками. ”Они имеют много городов, — пишет Масуди, — а также церкви, где вешают колокола, в которые бьют молотком, — подобно тому, как у нас христиане ударяют деревянным стукалом по доске”.

Некоторые исследователи считают, что приведенное свидетельство относится преимущественно к западным славянам. Названные в тексте географические реалии, однако, с определенностью указывают на Киевскую Русь, население которой было соседями хазар и волжских булгар. Его связи простираются до Волги, Дона, Северного Кавказа, а Черное море ал-Масуди называет ”Русским”. Упоминание о царе Дире (брате Аскольда) также ведет нас в Киевскую Русь.

Сведения ал-Масуди, отражающие религиозный дуализм славян, также вполне соответствуют историческим фактам. Во времена Олега, Игоря и Ольги на Руси существовали христианская и языческая партии, что хорошо засвидетельствовано соглашением 944 г. Следовательно, можем констатировать высокую информированность и этого автора о русских делах.

Особенно важными являются свидетельства ал-Марвази. Он жил и писал в начале XI в., но пользовался весьма достоверными текстами более раннего времени (главным его информатором, по-видимому, был ал-Бируни).

Ал-Марвази пишет: ”... и таким образом воспитывались они (русы. — А.В.) до тех пор, пока не стали христианами в месяцы трехсотого года. И когда они обратились в христианство, религия притупила их мечи, и вера закрыла им двери занятия и вернулись они к трудной жизни и бедности, и сократились у них способы существования...”. Что касается ясности и определенности, то сообщение не оставляет желать лучшего. Для нас важным является упоминание о Крещении Руси задолго до Владимира. При этом речь идет об обращении не отдельных лиц из числа представителей общественной верхушки, а народа в целом.

Наиболее интересной представляется дата: 300 г. Хиджры соответствует 912 г. нашего летоисчисления. Имеется в виду год смерти Олега Вещего и начала самостоятельного правления Игоря Старого. Марвази взял за хронологический репер не сам акт первого Крещения, а конец антихристианского террора, развязанного после 882 г. С источниковедческой точки зрения эта неточность очень важна: она подтверждает достоверность основного содержания. Исключая мысль о поздней вставке, следует отметить также точную характеристику тяжелого положения Руси при первых Рюриковичах, когда достижения Аскольдова периода в значительной степени были утрачены, и государство, озабоченное проблемой территориальной целостности и занятое борьбой против центробежных тенденций, утратило свои позиции в международных делах, потеряв не только дипломатический престиж, но и экономический потенциал. Понятно, что причины лежали не в идеологической, а в социально-экономической сфере. Поэтому не следует удивляться акцентации факторов, предложенной средневековым автором, совершенно естественной для правоверного мусульманина.

Серьезного внимания заслуживают и отечественные источники. Принято считать, что они не сохранили никаких воспоминаний о первом Крещении Руси. Дореволюционный историк Е. Е. Голубинский, например, считал этот факт главным аргументом для отрицания Аскольдова крещения Киевской Руси. В действительности это утверждение неверно. Древнерусских свидетельств о христианизации IX в. немало, и они достаточно красноречивы.

Прежде всего – летописание. Официальная историографическая традиция однозначно восприняла Владимирову версию, и сюжет об утверждении на Руси греческой веры излагался не только одинаково по содержанию, но и одними и теми же словами. Однако в некоторых кодексах имеются определенные реминисценции более древней версии, которая относила обращение страны к третьей четверти IX в. — ко времени Аскольда и патриарха Фотия. Выше приводилось мнение Б. А. Рыбакова о том, что рассказ об Аскольдовом крещении содержался в Нестеровой редакции ”Повести временных лет” и исключен оттуда авторами третьей редакции 1118 г.

Из текстов, которые до нас дошли, важнейшей является Никоновская летопись — грандиозная компиляция середины XVI в. Ее авторы использовали многочисленные древние документы, позднее, к сожалению, утраченные. Как доказано Б. А. Рыбаковым, среди утерянных документов была и ”Летопись Аскольда” — хроника, начало которой относится к 865—866 гг. Среди фрагментов, которые восходят к киевскому летописанию IX в., есть эпизод под заголовком ”О князи Рустемъ Оскольде”.

После рассказа о бескровном походе 874 г. киевского правителя читаем: ”Василiе же много воиньствова на Агаряны и Манихеи. Сътвори же и мирное устроение съ прежереченными Русы, и преложи сихъ на христiанство и обещавшеся креститися, и просиша архiеръя, и посла къ нимъ царь”. Далее идет краткое изложение известного нам уже повествования о нетронутом огнем Евангелии, по-видимому, заимствованное из греческих хроник (у Скилицы или Зонары). Трудно судить, кому принадлежит это извлечение из рассказа Константина Багрянородного — древнерусским летописцам или составителям Никоновского свода. Заметим, что второе предположение представляется нам более вероятным. Именно влиянием греческой традиции можно объяснить тот факт, что Аскольдово крещение отнесено ко времени Василия I Македонина и патриарха Игнатия. Но цитированный отрывок, предшествующий рассказу о чуде, очевидно, взят из хроники IX в.

Отдельную проблему (до сих пор не разгаданную) представляют собой некоторые тексты из Никоновской летописи, посвященные Владимиру Святому, где приведены имена патриарха Фотия и митрополита Михаила, рукоположенного им на Русь.

Всего таких отрывков четыре. В первом из них под 988 г. сообщается о назначении Михаила на Русь; здесь же подана развернутая характеристика новопоставленному иерарху. Под 989 г. рассказывается о приходе Михаила в Киев и крещении им сыновей Владимира. Под 990 г. содержится сообщение о мерах по распространению новой веры в стране, осуществленных митрополитом, шестью приданными ему епископами и при участии Добрыни и Анастаса Корсунянина; о крещении Новгорода, низвержении идолов, обращении ”многих людей”, строительстве церквей и назначении пресвитеров ”по городам и селам”. Под 991 г. — сообщение о Крещении Михаилом и четырьмя Фотиевыми епископами (два оставались в Киеве) Ростовской земли, а также об успехах новой веры на Руси. Наконец, под 992 г. читаем о Крещении Владимиром и двумя Фотиевыми епископами Суздальской земли, о смерти митрополита Михаила и направлении на Русь Фотием нового архиерея — Леона.

Анахронизм этих фрагментов (Фотий умер в 886 г. — за столетие до Владимирова крещения) давно привлекает внимание исследователей, но до сих пор не находит удовлетворительного объяснения. Проблема усложняется тем, что соединение имен Константинопольского патриарха, жившего и действовавшего в IX в., и киевского князя в конце Х в. встречается еще в некоторых других древнерусских документах — в списках ”Повести временных лет”, в Церковном уставе Владимира, в произведении В. Н. Татищева и т. п.

Краткие упоминания о назначении Фотием митрополита Михаила (или, согласно другой версии, Леона) на Русь, о крещении Новгорода и Северо-Восточной Руси встречаются во многих летописных сводах: Новгородском четвертом, сокращенном 1495 г., в Московском 1497 г.; Уваровской летописи  и др.

Летописные отрывки, о которых идет речь, давно волнуют исследователей. Д. С. Лихачев, например, в комментариях к ”Повести временных лет”, приводя выписки из Никоновской летописи, констатировал ”Исторические основания всех этих сообщений также не известны”. Исследователь Никоновской летописи Б. М. Клосс вообще уклонился от анализа этих эпизодов, сославшись на то, что ”проблема уникальных известий Никоновской летописи во всей ее полноте выходит за рамки книги и заслуживает самостоятельного изучения”.

По сути, единственная попытка как-то объяснить фантастическое источниковедческое явление принадлежит Е. Голубинскому. Согласно его предположению, в комментируемых документах отразились упоминания о первом крещении Руси, базировавшиеся на энциклике Фотия. Это — простейшее предположение, которое прежде всего приходит в голову и которое кажется вполне бесспорным. Но само по себе оно ничего или почти не объясняет. Непонятно, для чего киевским книжникам конца Х в. (или более позднего времени) понадобилось искусственно вводить имена Фотия и рукоположенного им архиерея в тексты, которые к ним не имеют никакого отношения.

Главная ошибка всех предыдущих исследователей состояла в том, что они относили протографы загадочных текстов к Х или даже к XI в., стремясь объяснить, каким образом имена Фотия и Михаила могли попасть в документы, посвященные Владимиру Святому. В действительности же проблему необходимо повернуть на 180 градусов и свести к вопросу, каким образом имя Владимира и некоторых его сподвижников появились в текстах IX в., посвященных Фотию и Михаилу, что коренным образом меняет дело.

Препятствием для верного понимания ситуации стала мысль, что письменность на Русь пришла из Болгарии только после религиозного акта 988 г. и, таким образом, никакой более древней историографической традиции здесь быть не могло. Новейшие исследования доказали ошибочность данного утверждения, а открытие ”Летописи Аскольда” перевело проблему совершенно в иную плоскость. Опыт реконструкции этого первого исторического произведения в нашей стране дал интересные результаты. В частности, был объяснен факт использования фрагментов Аскольдовой хроники летописцами XI в. в эпизодах, посвященных значительно более позднему времени, с переадресовкой и передатировкой сведений, которые в них содержались.

Рассказ о первом крещении Руси в 860 г. занимал центральное место в ”Летописи Аскольда” (именно он заимствован Нестором в первой редакции его произведения). Однако любое упоминание об этом событии не вязалось с версией Владимирова Крещения и поэтому тщательно изымалось из всех текстов — независимо от их характера и содержания. Летописное сообщение об Аскольдовом Крещении было основательно переработано и соотнесено с религиозным актом 988 г. Но, последовательно заменяя имя Аскольда на имя Владимира, книжники XI в. не позаботились ”выправить” имя патриарха, который осуществил крещение Руси, создал древнерусскую церковную епархию и рукоположил иерарха.

Стремление как-то согласовать многочисленные свидетельства о введении христианства на Руси в середине XI в. с официально утвержденной версией о Владимировом Крещении 988 г., освященной церковной традицией, породило интересную концепцию о многоступенчатом процессе христианизации наших предков. Изложение этой схемы находим в Густинской летописи, где приведена хронологическая схема с пятью последовательными этапами данного процесса.

Первый этап — миссия апостола Андрея; второй — Крещение Болгарии и Моравии в 60-е годы IX в.; третий — Аскольдово Крещение во второй половине IX в.: ”Третее крестишася славяне, си есть наша Русь, при патрiарсе Фотiи, по смерти Игнатiя патрiарха, при Василiи Македоне царе, якоже историкъ церковныи Зонаръ и Куропалятесъ глаголетъ. Егда Василiи царь сотвори миръ со Рускимъ народомъ, хотяще ихъ привести ко истьнньи вере, еже они обещашася: посла же имъ царь митрополиту Михаила и иныхъ епископъ. Словене же раскаявшеся глаголаху: ”аще не видмъ прежде чудесъ, бывающихъ о имени Христове, его же ты проповедавши, не имемъ веры”; четвертый этап — Крещение Ольги; пятый — Владимира.

Если отбросить второй этап, который не имеет к истории Руси прямого отношения, то процесс утверждения греческой веры на Руси освещен правильно. Речь идет о трех основных этапах: Аскольдово Крещение 60-х годов IX в.; Крещение Ольги, что стало своеобразной кульминацией в борьбе христианства против язычества на протяжении 882—988 гг.; Крещение Владимира, которое знаменовало окончательную победу новой веры. Приведенная схема отвечает реальному состоянию событий, хотя конкретное развитие было намного сложнее.

Аналогичная поэтапная схема, фиксирующая христианизацию Руси во времена Аскольда как необходимую стадию в процессе утверждения новой веры в нашей стране, присутствует в некоторых летописных произведениях, правда, более позднего происхождения. Эта схема, выйдя за рамки отечественной историографии, нашла отражение в некоторых западных хрониках и как проявление обратного влияния — в Киевском Синопсисе Гизеля. В последнем Аскольдово Крещение представлено как третий этап, причем приводится точная дата: 886 г.

В. Н. Татищев при составлении своего исторического труда использовал многочисленные источники, в том числе и такие, которые не дошли до нас.

Отношение исследователей к ”Татищевским сведениям” (материалам, отсутствующим в наличных документах) прошло достаточно интересную эволюцию. Сначала их использовали без необходимой критичности, как и любые другие древние тексты. Потом возникла противоположная тенденция вообще отрицать их источниковедческое значение. В частности, особое раздражение почему-то вызывала «Иоакимовская летопись», на которую В. Н. Татищев ссылался особенно охотно и был склонен оценивать ее выше, чем Несторову ”Повесть временных лет”. Еще в 1945 г. В. В. Мавродин называл эту летопись ”классической подделкой XVIII в.”.

В последнее время ситуация коренным образом изменилась. Исследования послевоенного времени доказали источниковедческую ценность ”Истории Российской”, которая требует (как и всякий другой документ) критической проверки — как положительной, так и отрицательной. Мы не имеем права ничего принимать на веру без надлежащей проверки, но не менее опасным является и голословное отрицание чего бы то ни было. Не подлежит сомнению честность В. Н. Татищева как историка. Сведения, которые он приводит из утраченных ныне документов, действительно существовали. Другое дело, что сами эти источники требуют критического отношения. Произведение В. Н. Татищева важно для нас как промежуточное звено между современным исследователем и теми текстами, которые безвозвратно утрачены.

Среди аутентичных источников, использованных В. Н. Татищевым, была и Иоакимовская летопись-хроника XVI—XVII вв., типичная для своего времени, подобная произведениям М. Стрыйковского, М. Кромера и др.

Факт введения христианства на Руси при Аскольде В. Н. Татищев подчеркивает неоднократно. Исследователь перечисляет стадии в процессе христианизации славянских стран, заимствованные из известных нам источников. Однако этапов у него оказывается не пять, а шесть, так как Крещение Болгарии и Моравии В. Н. Татищев считает разными стадиями процесса. Аскольдово Крещение, таким образом, отнесено им к четвертому этапу.

”Четвертое Кресчение в славянах, — пишет историк, — точно до нас принадлежит и есть первое в Руси, через кир Михаила митрополита и показаном чуде незгоревшего Евангелия. Сие по летом во время Оскольдово, который от грек Рос омянован и в 867-м году Кресчение приял, яко Бароний из Кедрина и Курополата в том и 867-м сказует тако: ”Рос, князь скифский, часто на места поморские нападая, около Чернаго моря разорял и бе от него в Константинополи бедствие немало. Рос той к царю Михаилу [тому лету] послов прислал и святое Кресчение испросил”.

Далее помещен знакомый нам рассказ о чуде с Евангелием. Это событие В. Н. Татищев (ссылаясь на того же Барония) относит к 886 г.: ”Сие по летом было бы во время Ольгово, но Бароний здесь тоже, что выше, вспоминает во время Оскольда, что утверждается, во-первых, патриарх Фотий в письмах восточным патриархом в том же 863-м объявил и не князя Роса, но народ россов имянует; другое, построенная на гробе его церковь святаго Николая уверяет, о чем в примечании часть II, н. 56, 63 и 121, яко же несумненно, что в Киеве задолго до Владимира и до пришествия Ольгова в Киев церковь в Киеве и христиан много было, о чем в части II, н. 131 и 140, яко же Иоаким о нем и княгине Ольге, гл.4, н. 31, 32, 36”.

В приведенных отрывках есть ссылки не только на греческие документы (Кедрин, Фотий) и церковного историка Цезаря Барония (XVI в.), но и на Иоакимовскую летопись. К сожалению, манускрипт, который находился в распоряжении историка, оказался поврежденным: не хватало части текста, где шла речь об Аскольдовом Крещении: ”Здесь на стране подписано: утрачены в летописце 2 листа. А зачато: Михаил же возблагодари Бога, иде в Болгары. По сему дознаюсь, что о Кресчении Оскольда утрачено и Михаил сей кир Михаил митрополит, показавшей чудо незгоревшим Евангелием, гл. 3, п. 10”. В другом месте: ”Оскольд... был кресчен и видно, что Иоаким его Кресчение описал, но оное утрачено, как выше, н. 29 показано, и для того блаженным имяновал”.

Свидетельство чрезвычайно важное. Если в Иоакимовской летописи Аскольд назван ”блаженным”, то, следовательно, он имел перед церковью немалые заслуги, признанные официально. Более того, В. Н. Татищев имел какие-то основания утверждать канонизацию киевского князя, которого он называет первым отечественным мучеником: ”Его же (Аскольда. — А.В.) можно за перваго в Руси мученика почитать и Улеб, брат Святославль, от неведения истории забыты и в святцы не внесены”. Понятно, выдумать такое В. Н. Татищев не мог: цензура и православная церковь не простили бы ему этого. Очевидно, историк имел в своем распоряжении древнюю версию, письменно зафиксированную, возникшую, вероятно, еще в довладимирово время — скорее всего, сразу же после переворота 882 г.

Наиболее интересным из приведенных В. Н. Татищевым фактов является письмо патриарха Фотия, написанное в третье лето после крещения Руси и адресованное киевскому правителю и митрополиту Михаилу Сирину. Государь назван Владимиром; это вводит документ в рассмотренную выше категорию текстов, объединивших имя святого равноапостольного князя с именами Фотия и Михаила. В действительности же адресатом письма должен быть Аскольд.

Сообщение о письме сюжетно связано со сведениями об обмене послами между Римом и Киевом (инициатива исходила от Ватикана). О приходе папских послов на Русь ”с любовью и честью” рассказывается и в Никоновской летописи, но свидетельства В. Н. Татищева более подробны. ”Тогда же (991. — А.В.) приходили послы от папы римского и принял их Владимир с любовью и честию и послал к папе своего посла. Уведав же о сем патриарх Царяграда писал ко Владимиру и митрополиту Михаилу, еже не добро с папою соглашаться, глаголя, что вера римская не добра...” (далее приводится письмо, посвященное некоторым догматическим расхождениям между православием и католичеством).

Цитированный текст содержался в утраченном Новгородском своде, выписки из которого В. Н. Татищеву передал А. Ф. Хрущев. Из этих выписок историк заимствовал некоторые сведения, критическая проверка которых дает основания считать их вполне серьезными документами. Краткое упоминание о письме помещено в Раскольничьей летописи, высокая источниковедческая ценность которой недавно подтверждена Б. А. Рыбаковым.

В. Н. Татищев считал письмо Фотия достоверным. Он обратил внимание на очевидный анахронизм сообщения и предложил следущее объяснение: ”В имени патриарха ошибенось, ибо Фотий задолго прежде умер… а в сие время был Сергий, сродник Фотиев... По сему, видимо, Фотием его по фамилии именовал, следственно, письмо следущее несумненно”. Естественно, объяснение ”через фамилию”, допустимое для автора XVIII в., в наше время не может оцениваться иначе, как историографический курьез.

Вопрос о достоверности Фотиевого письма необходимо рассматривать в соотношении с другими аналогичными документами, объединяющими имена Фотия и Михаила Сирина с именем Владимира Святого, о чем шла речь выше. Подчеркнем, что письмо с таким содержанием не могло появиться в конце Х в. В то время церковь еще не разделялась на Западную и Восточную, а полемика между Римом и Константинополем, по сути, не велась. Никакой опасности ”латинская ересь” тогда не представляла, и Константинопольская патриархия спокойно смотрела на отношения Киева с католическими странами. Наоборот, в правление Аскольда появление римских легатов в Киеве не могло не вызвать острой реакции Царьградской кафедры, так как это было время напряженнейшего конфликта между Западом и Востоком, который едва не привел к окончательному расколу.

Таким образом, письмо, о котором сообщает В. Н. Татищев, действительно написано Фотием, но не в 991, а в 863 г., и адресовано не Владимиру Святому, а Аскольду. Признание этого факта снимает все источниковедческие трудности и сомнения. Сведения о письме выдерживают критическую проверку и хорошо вписываются в историческую обстановку того времени. Они вносят существенные дополнения в наши знания о византийско-русских взаимоотношениях в середине IX в.

Сообщение о письме Фотия с сокращенным изложением содержания, очевидно, попало в текст ”Летописи Аскольда”. Вместе с другими фрагментами, посвященными первому крещению Руси, оно было использовано книжниками Ярослава Мудрого при создании Владимировой легенды, но позднее исключено из летописной традиции, порожденной третьей редакцией ”Повести временных лет”.

Что представляла собой русская епархия структурно и каким был ее официальный статус? Источники определяют ранг киевского архиерея Михаила Сирина как архиепископский (Константин Багрянородный) или митрополичий (древнерусские тексты). Противоречий в этих свидетельствах нет. Митрополит — это архиепископ, выполняющий административные функции. Понятно, что отдаленность Киева от ближайших архиерейских кафедр, которыми в то время являлись херсонесская в Крыму, готская в Томах и болгарская в Охриде, определяла административные функции Киева — местный архиерей должен был взять на себя функцию управления.

Структура Киевской митрополии хорошо засвидетельствована Никоновской летописью, которая называет не только митрополита Михаила, но и шесть ”Фотиевых епископов”, отправленных на Русь вместе с Михаилом. Они образовали второй слой иерархии. Третий — пресвитеры, также упомянуты в источниках. В Византии IX в. существовало достаточное количество духовенства — выходцев из славянских стран (прежде всего Болгарии), хорошо знавших славянский язык, которые могли с успехом вести пропаганду на Руси. С другой стороны, здесь было немало особ разного положения и ранга, которые владели греческим языком и, следовательно, могли быть посредниками между греками и местным населением.

 

ЧТО БЫЛО ПОСЛЕ ПЕРВОГО КРЕЩЕНИЯ РУСИ?

Два момента определенно подтверждают факт крещения Руси именно в 860 г. Первый из них — летоисчисление, введенное киевскими книжниками времен Аскольда. Реальность его обоснована Б. А. Рыбаковым, который обратил внимание, что в летописных текстах некоторые даты отсчитаны от 860 г. Известны по крайней мере три такие реликтовые обозначения в хронологических выкладках ”от Михаила царя”: поход Аскольда 874 г. в Никоновской летописи, помеченный 14-м летом от Михаила; начало княжения Олега (6389 г.) — 29-м годом от Михаила (то есть от 6360—860 г. по александрийскому летоисчислению); наконец, великий индиктион (6384 г.) — 24-м годом от Михаила. Все даты связаны с летописной статьей 6360 г.: ”В лето 6360, индикта 15, наченшю Михаилу царьствовати, нача ся прозывати Руская земля. О семъ бо оуведахом, яко при сем цесари приходиша Русь на Цесареград, яко же писашетъ в летописании Грецком, тем же и отселе почнем, и числа положим”.

Смысл сообщения раскрывается цитированным отрывком: речь идет не о начале правления малозначительного византийского императора, а о начале Руси, ее датированной истории. Б. А. Рыбаков справедливо подчеркнул, что в государственной биографии Михаила III 860 год ничем не отмечен. Формально он стал императором в 842 г., регентство его матери Феодоры закончилось в 856 г. Единоличное правление началось только в 865 г. Следовательно, летописное утверждение, будто бы в 6360 (860) г. началось правление Михаила, не отвечает действительности. Но и в случае соответствия осталось бы непонятным, почему вступление на престол правителя одной державы взято в качестве начала истории другого государства.

На первый взгляд, объяснение содержится в приведенном выше тексте: в тот год ”Русь приходила на Цiсареград”. Именно это событие Б. А. Рыбаков считает хронологическим репером. По его мнению, успешный поход на Византию мог подтолкнуть киевского книжника на этот идеологический ход. ”Естественно, — пишет исследователь, — что такое событие, лестное для национального самолюбия, могло стать точкой отсчета лет. Это тем более стало необходимым, что теперь история Руси тесно сплелась с историей Византии, Болгарии; необходимо было вести точный счет годам и соотносить русские дела с делами соседних государств”.

По мнению М. Ю. Брайчевского, подобная гипотеза недостаточна. Б. А. Рыбаков имел все основания считать, что введение на Руси определенной системы летоисчисления было необходимо. Но почему же начало Русской эры локализовано именно на 860 г.? Конкретный военный поход, даже очень известный, вряд ли мог стать таким репером. Должно было быть еще что-то, более значительное и уникальное. История средневековья заполнена многочисленными походами и победами, но никогда они не рассматривались как начало новой эры. Вероятно, дело заключалось не столько в последствиях, сколько в будничности самого явления. События военной истории — именно из-за своей повседневности — принципиально не могли использоваться для хронологического отсчета.

Совсем иное дело, если в качестве начала Русской эры принять акт Крещения. Средневековая идеология всегда отводила религиозным моментам значительную роль в системе общественных отношений. Введение христианства считалось приобщением к благодати, началом новой, настоящей жизни. Поэтому неудивительно, что и обращение Руси воспринималось поворотным моментом в развитии страны.

Крещение Аскольдовой Руси состоялось вскоре после достижения соглашения с византийской администрацией, еще до возвращения киевского войска на Русь. Нападение на Константинополь произошло 18 июня 860 г. Осада города продолжалась всего несколько дней, максимум — недель, так как византийцы поспешили откупиться от нападения контрибуцией и данью. Обряд Крещения был проведен через несколько дней (по некоторым данным, через двое суток) в конце июня, самое позднее — в начале июля.

Другим фактом, подтверждающим Крещение Аскольдовой Руси именно во время похода 860 г., является эпизод миссионерской деятельности Кирилла Философа. В 860 г. началась его хазарская миссия; зиму 860—861 гг. он провел в Херсонесе, где, по свидетельству Жития (так называемая Паннонская легенда), ”Обрете же тоу Е?ангелие и псалтирь, роусьскими письмены писано, и человека обреть, глаголюща тоя беседою, и беседова съ нимъ, и силу речи приимь, своей беседе прикладая различьная письмена гласная и съгласная, и къ Богоу молитву творя, въскорђ чести и съказати, и мънози дивлеаху, Бога хваляше”. Это сообщение коренным образом меняет устоявшееся в историографии представление, и поэтому вызвало острую дискуссию.

Прежде всего, пытались объявить приведенный отрывок поздней вставкой. Опираясь на некоторые языковые особенности отрывка, А. С. Львов считал, что он не мог появиться до болгарского перевода книги Иоанна Дамаскина ”О восьми частях слова”, хотя высокообразованный Константин (Кирилл) мог знать это произведение в греческом оригинале.

Приведенный текст, однако, содержится во всех рукописях ”Жития”, дошедших до нас (более 20), причем не только в древнерусских, но и в южнославянских. Некоторые из рукописей принадлежат XII в., следовательно, интерполяция могла произойти вскоре после написания самого произведения. Для чего же понадобился фальсификат, который принижает заслуги великих просветителей и ставит под сомнение их главное дело?

Еще в конце XIX столетия И. Ягич, отрицая аутентичность фрагмента о ”русских книгах”, писал, что из этого отрывка можно сделать вывод, будто бы все главное — изобретение письма и перевод библейских книг — сделано до Кирилла и без него. Тогда что же остается на долю великого просветителя? Такому утверждению якобы противоречат все исторические свидетельства о культурном подвиге, связанном с именем солунского философа.

Однако, признав цитированный фрагмент фальсификатом, мы оказываемся в еще более затруднительном положении. Получается, что автор отрывка без всякой на то необходимости принизил заслуги Кирилла, что было подхвачено всеми последующими книжниками. Поверить в подобное невозможно, поэтому идея интерполяции не нашла поддержки в научной литературе, даже самой критической.

Исследователи искали других претендентов на этническую атрибуцию ”русских книг”, кроме Киевской (славянской) Руси. Гипотез высказано немало, но среди них нет ни одной правдоподобной. Прежде всего, возникла мысль о норманнах, но сама теория норманизма потерпела крах. Также не удержалась и готская теория, согласно которой Кирилл видел перевод Библии, осуществленный Вульфилой. Кроме того, высказывались и совершенно фантастические предположения о сирийском или самаритянском происхождении этих переводов.

Несостоятельность всех этих нигилистических гипотез вряд ли может вызвать сомнение. Известно, какими языками владел Кирилл — латинским, арабским и древнееврейским (кроме, естественно, греческого и славянского). В этом перечислении отсутствуют шведский и готский языки. Непонятно, какой язык должны были репрезентовать ”сирийские” и ”самаритянские” письмена. Из комментированного отрывка про ”русские книги” следует, что их язык миссионер знал; неизвестен был только алфавит, который он расшифровал с помощью херсонесского русина. Если под ”сирийским” следует понимать вариант арабского, а под ”самаритянским” — арамейский (староеврейский), то помощь аборигена была не нужна: и тот, и другой Кирилл знал неплохо, в том числе их графику. Таким образом, остается только славянская Русь.

Свидетельство Паннонской легенды позволяет прийти к некоторым важным выводам. Во-первых, из нее следует, что на время хазарской миссии Кирилла Русь уже была христианской страной и начала создавать свою церковную литературу. Во-вторых, перевод библейских книг на старославянский язык начался до начала моравской миссии великих просветителей. В-третьих, древнерусская письменность в ее наивысшей, книжной форме существовала еще до изобретения Кириллом нового славянского алфавита.

Таким образом, зимой 860—861 гг., через полгода после Крещения Аскольда, на Руси существовали переводы, по крайней мере некоторых наиболее важных библейских книг. Такими прежде всего считались Евангелие, Апостол и Псалтырь — две из них упоминаются в Паннонском житии. Хватило ли бы полгода для осуществления подобного мероприятия? Известно, что Мефодий с помощью двух переписчиков (”попов-скорописцев”) перевел весь Канон за шесть месяцев. Евангелие и Псалтырь составляли приблизительно 1/7 общего объема Библии, следовательно, перевести их можно было за несколько недель без особого напряжения.

Формирование древнерусской церковной литературы, начавшееся после первой христианизации, вынуждает нас коротко остановиться на проблеме возникновения восточнославянской письменности. Длительное время в науке господствовало убеждение, что грамотность на Русь пришла из Болгарии после религиозного акта 988 г. Этот взгляд, однако, оказался неверным. Б. А. Рыбаковым в книге «Киевская Русь и русские княжества ХII–ХIV вв.» – (М., 1982. С. 114-116) доказано существование древнерусской письменности докирилловского типа.

О том, что Русь умела писать до 988 г., давно известно в литературе благодаря трудам С. П. Обнорского, М. Н. Тихомирова, Д. С. Лихачева, Е. М. Эпштейна и засвидетельствовано рядом письменных источников (например, договорами Руси с греками, сообщениями некоторых восточных авторов — аль-Недим и др.). Проблема заключается в определении путей возникновения письменности — процесса, который, по мнению некоторых исследователей, начался еще в период бронзы.

До нас дошел чрезвычайно интересный трактат Черноризца Храбра (X в.), посвященный возникновению древнеславянской письменности. В нем предложена периодизация, предусматривающая три стадии процесса. На первом этапе славяне пользовались для передачи отдаленной (в пространстве и времени) информации ”чертами и резами”, с помощью которых ”чтеаху и гатааху” (считали и гадали). Второй этап характеризует применение для письма букв греческого и латинского алфавитов ”без устроения”, то есть без приспособления к фонетическим особенностям славянских языков. Третий — деятельность Кирилла Философа и изобретение им специального славянского алфавита.

В наше время эта схема получила убедительное подтверждение особенно на основании археологических материалов. «Черты и резы» Храбра — это символические знаки, представлявшие собой зародыш отечественной иероглифики. Речь идет прежде всего о ”загадочных знаках” Причерноморья (иногда их называют ”сарматскими”, хотя это и не совсем точно). Этим знакам посвящена большая литература, в том числе известная книга Геннадия Гриневича «Праславянская письменность. Результаты дешифровки» (М., 1993), однако до сих пор проблема остается неисчерпанной.

Общее количество разновидностей знаков (более 200) исключает возможность трактовать их как буквы фонетического алфавита. Встречаются они отдельными знаками и в виде текстов, пока еще не дешифрованных. Попытки трактовать их как тамги, знаки собственности и т. п. не дали положительных результатов.

Второй этап, определяемый применением фонетического письма на основе использования греческой и латинской графики, прекрасно документирован археологическими материалами черняховской культуры. Он охватывает первую половину и середину I тыс. н. э. В последнее время выявлены десятки автографов того времени (правда, пока это отдельные буквы и слова), а многочисленные находки стилей (Брайчевський М. Ю. Бiля джерел слов’янської державностi. – Київ, 1964) свидетельствуют о широком применении письменности у древнеславянского населения.

Носители черняховской культуры поддерживали с римлянами и греками тесные и разнообразные отношения. Многие из них ездили в античные города, овладевали греческим и латинским языками, получали образование, иногда очень высокое, хорошо усваивая навыки письменной культуры. Так или иначе мысль об использовании букв чужого алфавита для изображения славянских слов должна была стоять на повестке дня.

При этом, естественно, возникали чисто практические трудности, обусловленные несоответствием обоих алфавитов фонетике славянских языков. В греческом алфавите, скажем, не было знаков для передачи звуков ”б”, ”у”, шипящих, глухих гласных, дифтонгов ”ц”, ”ч” и т. п. Поэтому адаптация существующих графических систем была актуальной. Такое ”устроение” по Храбру составляет главное содержание третьего периода. Но просветительская деятельность Кирилла Философа и его учеников не исчерпывает весь процесс и является только заключительной стадией. Одним из наиболее значительных достижений исторической науки за последние десятилетия является открытие Софийской азбуки, отражающей начальную стадию ”устроения” славянского письма. Она включает 23 буквы греческого алфавита — от ”альфы” до ”омеги” — с добавлением четырех специфически славянских знаков: ”б”, ”ж”, ”ш”, ”щ” (последний произносился как дифтонг ”тш”). Это самые необходимые буквы, без которых славянская письменность не могла бы нормально функционировать.

Софийский алфавит обнаружен в Михайловском приделе киевского собора св. Софии, где в середине XI в. находились библиотека и скрипторий. Он прочерчен на стене очень тщательно, большими буквами (высота около 3 см). Некоторые исследователи допускали, что это обычная кириллица, только недописанная. Однако это предположение кажется невероятным. Автор изобразил буквы аккуратно, доведя до самой ”омеги”, которая завершала собой перечень. Пропущенное ”ж” вписано над строчкой в положенном месте, но не вписаны ”ц” и ”ч”. ”Фита” стоит не в конце алфавита, как положено в кириллице, а на десятом месте — между ”и” и ”i”, как это принято в греческом алфавите. Автор тщательно выписал лишние для славянского языка знаки (например, ”кси” или ту же ”омегу”), но оставил без внимания часто употребляемые глухие гласные (”ъ” и ”ь”), оба юса, необходимые ”ч” и ”у” (”червь” и ”ук”) и т. д.

Таким образом, возникает мысль, что обнаруженная в Софии Киевской азбука является докириллической и отражает начальный этап в ”устроении” славянского письма. Нетрудно понять и появление ее на стене скриптория и библиотеки. В первой половине XI в. Ярослав Мудрый организовал в Киеве культурно-просветительский центр, где была и первая известная на Руси библиотека. В ней, бесспорно, хранились документы довладимирского времени (об этом свидетельствуют тексты договоров Руси с греками, дошедшие до нас в составе позднейших летописей). Очевидно, таких официальных грамот существовало много. Кроме того, хранились и книги второй половины IX—Х вв. — переводы христианской литературы, хроникальные записи, церковная документация и т. п.

Орфография этих манускриптов (хотя и схожая с кириллицей, но все же отличающаяся от нее) не могла не привлечь внимания киевских книжников XI в. Кто-то из них реконструировал этот древний алфавит на основе существующих текстов и выписал его для памяти или с учебной целью на стене Михайловского придела — в месте, недоступном для постороннего глаза.

Где-то между вторым и третьим периодами мы можем поместить упомянутую мной в одной из предыдущих глав «дощечку № 16» из т. н. «Влесовой книги».

На современном этапе исследований установлено, что восточнославянская письменность возникла независимо от миссии Кирилла. Она сформировалась на базе двух источников, которые определяли соответственно две генетические линии. Первую из них составляла причерноморская иероглифика, соединенная с фонетическим письмом греков и римлян. В результате возникло так называемое русско-хазарское письмо, существование которого засвидетельствовано восточными авторами. Памятники этого письма уже дешифрованы М. И Артамоновым, М. Н. Тихомировым и Г. С. Гриневичем. Ответвление данной линии — рунический алфавит — в первой половине I тыс. н. э. получил большое распространение не только в Причерноморье, но и далеко на Запад — до Скандинавии включительно. На славянской почве возник ”протоглаголический” алфавит, вокруг которого в конце ХХ века развернулась острая дискуссия.

Другим источником послужила греческая письменность с устоявшимся и довольно совершенным фонетическим алфавитом. Процесс ”устроения”, в конечном итоге приведший к «кристаллизации» кириллицы в ее двух вариантах (моравском из 38 литер и болгарском из 43 букв), определил основное направление в формировании собственной славянской письменности.

Открытым остается вопрос, какой именно алфавит изобрел Кирилл. Многие исследователи склоняются в пользу кириллицы. Другие считают, что это была глаголица.

Глаголица является наиболее загадочной проблемой раннеславянской письменности. Ее происхождение не выяснено до сих пор. Наиболее правдоподобная гипотеза, выдвинутая Е. Э. Гарнстрем, не объясняет механизм возникновения самого алфавита. Он имеет все признаки искусственно сконструированного, но большинство его литер находит соответствие среди ”сарматских” знаков Причерноморья.

К сожалению, в полемике, не утихающей до нашего времени, один вопрос подменяется другим. Дебатируя о графической природе вклада Кирилла, исследователи сводят его к хронологическому соотношению обоих славянских алфавитов. Считается безусловным, что алфавит Кирилла был первой славянской азбукой и, следовательно, предшествовал второму.

Но эта предпосылка оказалась неверной. Наиболее правдоподобную концепцию предложил известный болгарский филолог Емил Георгиев. Согласно ей, кириллица является естественным алфавитом, образовавшимся спонтанно в процессе приспособления греческой графики к фонетическим особенностям славянских языков. Хронологически она предшествует глаголице, так как формировалась на протяжении нескольких столетий еще до IX в. Глаголица — искусственный алфавит, изобретенный Кириллом около 862 г. Он не получил применения из-за своей сложности и практических неудобств, уступив место кириллице, окончательно сложившейся в IX—Х вв. Возможно, знакомство Кирилла с русскими книгами в Херсонесе за год до начала моравской миссии в какой-то степени повлияло на его изобретение.

То, что херсонесские книги были написаны ”протоглаголицей”, вытекает из свидетельств ”Паннонского жития”. Кирилл понимал язык этих произведений, но совсем не знал алфавита. Для установления координации между знаками и звуками ему необходима была помощь грамотного русина. Кириллицу, в основе которой лежал греческий «маюскул», он бы без особых трудностей усвоил сам. Становится понятным появление в древнерусской литературе тенденции рассматривать созданный Кириллом алфавит как заимствование из Руси. ”А грамота руськая явилася Богомъ дана в Корсуне Русину, от нея же научися философъ Константинъ и оттуду сложивъ и написавъ книгы Русскымъ языком”, — читаем в ”Сказании про грамоту руську” (Сказание о грамоте русьстей // Чтения в ОИДР. – 1863. – Кн. 2.). Возникновение этой тенденции исследователи относят к рубежу XI—XII вв., но не исключено, что подобная версия существовала намного раньше.

 

СМЕРТЬ АСКОЛЬДА И ДИРА.
РЮРИК И «ВЕЩИЙ ОЛЕГ»

К середине IX в. в Восточной Европе сложились два государственных объединения славян: на юге Русь с центром в Киеве, на севере — Славия с центром на Ладоге. Правда, арабские источники так называемой группы ал-Балхи (ал-Истахри, Ибн-Хаукаль и др.) называют еще третье политическое объединение — Арсанию (или Артанию), будущую Тмутаракань, но она вскоре попала под влияние Киева и была инкорпорирована Аскольдовой Русью.

Положение обоих восточнославянских государств было разным, что существенно влияло на ход событий. Соседями Славии были главным образом малоразвитые народы финского, лето-литовского и самодийского происхождения, которые в IX ст. переживали стадию первобытнообщинного строя. Они занимали громадные просторы лесного Севера. Их демографический потенциал значительно отставал от демографии восточных славян. Главное место в их экономике составляли присваивающие формы хозяйства — охота, рыбная ловля, собирательство. Подсечное земледелие и экстенсивное животноводство только еще зарождались. Эти племена не слишком интересовали ладожских властителей. Их покорение (точнее, обложение данью) не требовало особых военных усилий.

Покорив Чудь на западе, Весь и Мерю на востоке, Карелию на севере, Ладога направила свои экспансионистские усилия на богатые и развитые, густо заселенные южные земли с высокоразвитой экономикой и древними культурно-хозяйственными связями.

В отличие от Ладоги, Киев имел перед собой неограниченное поле активной деятельности в Причерноморьи; далекий и отсталый север не очень привлекал его.

Принципиально разной была и политическая ситуация для Ладоги и Киева. Славия не имела среди своих соседей ни одного опасного конкурента, кроме Руси. Единственной силой, способной вмешиваться в ее внутренние дела, были шведские викинги, но их страна лежала далеко за морем, а те отряды, которые на протяжении IX—Х вв. попадали на восточнославянские земли, больше думали о достойном нанимателе, способном использовать их военную силу, чем о завоевании чужих земель. Попытка заставить ладожан платить дань, о чем упоминается в летописях, окончилась неудачей: непрошенных претендентов прогнали за море.

Предполагается (впрочем, небесспорно, о чем речь пойдет в главе «Роль Рюриковичей в истории Руси»), что около 870 г. в Ладоге утвердилась норманнская династия князей, родоначальником которой был Рюрик (по одной из версий, Рьорих из шведской Упсалы, по другой – Рёрик из датской Ютландии). Не углубляясь в вопрос, каким образом скандинавский конунг пришел к власти, отметим только, что этому событию предшествовала продолжительная междоусобная борьба ладожских правителей, которая и привела на престол заморского претендента. По нашему мнению, более важным является поворот в политике, связанный с именем Рюрика. Новый князь, захватив власть, сразу же стал проявлять автократические тенденции, опираясь на своих сподвижников. Это вызвало недовольство местной верхушки, которая попыталась оказать сопротивление (дело дошло даже до вооруженного восстания во главе с Вадимом Храбрым), но потерпела поражение. Это еще больше укрепило положение Рюрика. Ладога начала вынашивать весьма активные экспансионистские притязания, первой жертвой которых стала Кривичская земля. Дальнейшее продвижение на юг должно было привести к неизбежному столкновению Славии с Русью.

В 879 г. Рюрик умер, оставив престол малолетнему сыну Игорю, а фактическое управление — его воспитателю Олегу. Через три года Олег организовал поход на Русь, захватил Киев и, убив Аскольда, провозгласил себя владетелем объединенного государства. Столицей он оставил Киев. К сожалению, летописное повествование, посвященное этому событию, деформировано позднейшими редакторами и поддается реконструкции только в незначительной части.

Не подлежит сомнению, что Аскольд стал жертвой не только внешней военной авантюры. Олег, конечно, имел поддержку в самой Руси среди местных сил, оппозиционных киевскому князю. Понятно, что активная политика, осуществляемая последним, нравилась далеко не каждому. Среди лозунгов, которыми могла воспользоваться оппозиция, на первом месте было христианство, — во всяком случае, формально. В эпоху средневековья религиозные мотивы являлись удобной ширмой любых социальных выступлений. Язычество не собиралось уступать поле деятельности христианству, поэтому сопротивление Аскольду, по логике, должно было принять форму антихристианской, проязыческой реакции. На нее и опирался Олег.

Закономерность такого сопротивления отмечал В. Н. Татищев, который называет христианство главной причиной гибели Аскольда. ”Убивство Аскольдово, — пишет он, — довольно вероятно, что Крещение тому причиною было; может киевляне, не хотя Крещения принять, Ольга призвали, а Ольгу зависть владения присовокупилась...”. И в другом месте он пишет: ”И может не хотясчие киевляне креститися, Ольга на то призвали”.

Выше приводилось утверждение В. Н. Татищева, что Аскольда ”можно за первого русскаго мученика причесть”. Если убитый владетель действительно был канонизирован как мученик, то ясно, что погиб он за Веру. Дальнейший ход древнерусской истории подтверждает религиозный подтекст переворота 882 г.

Будучи язычником и опираясь на враждебные христианству элементы древнерусского общества, Олег должен был прибегнуть к антихристианскому террору. К сожалению, полное молчание источников не дает возможности конкретнее осветить эту сторону деятельности узурпатора, составить, определенное представление о положении христианской общины между 882 и 912 гг. Мы располагаем только некоторыми побочными материалами, подтверждающими враждебную по отношению к христианству позицию Олега.

Так, статья 907 г. в ”Повести временных лет”, составленная из отрывков Аскольдовой летописи, где речь идет о походе Руси на Царьград, и фрагментов фольклорных преданий, кончается словами: ”И прозваша Ольга — Вещии, бяху бо людие погани и невеголоси”. В этом укоре слышится намек, явно спровоцированный антихристианской деятельностью князя. Особое значение приобретает известная легенда о смерти Олега, помещенная в ”Повести временных лет” под 912 г. Этот эпизод детально проанализирован Б. А. Рыбаковым, справедливо усматривающим в нем отражение враждебной князю «народноэтической» тенденции.

”Легенда о смерти Олега, — пишет исследователь, — явно направлена против князя. Героем оказался не сам князь, а его конь, через посредство которого действовали неумолимые вещие силы. Легенда построена на противопоставлениях: с одной стороны — князь, прозванный ”Вещим”, сюзерен ряда ”светлых князей”, триумфатор, возвратившийся из похода на греки с золотом, шелком и мирным договором, а с другой — всего-навсего лошадь. Узнав о предсказании, князь принял нужные меры, отослал коня, а после похода укорил кудесника. Но составитель сказания считал, что волхвы и кудесники Русской земли не ошибаются. Орудием исполнения высшей воли выбран конь, то есть символ  добра, благожелательности к человеку, образом которого наполнен весь русский крестьянский фольклор и народное искусство.

Тот самый конский череп, на который ”въступи ногою” великий князь, действует в фольклоре как источник благ, охранитель сирот, податель мудрых советов. Славянская археология знает ряд случаев, когда конский череп зарывался под угол дома, очевидно, в качестве могучего оберега. Хороших людей конь или его череп, или бронзовый оберег-амулет в виде коня — всегда охраняет от зла. А здесь?

”От сего ли лба смерть было взяти мъне?” И неумолимая смерть, предреченная волхвами могущественному князю, здесь-то и настигла его”.

Б. А. Рыбаков считает эту явно враждебную Олегу легенду также языческой по происхождению: смерть-расплату князю-узурпатору предсказывают не христианские священники, а язычники-волхвы. В данном случае нас интересуют не обстоятельства возникновения легенды, а факт ее использования летописцем-христианином.

В действительности все могло быть значительно сложнее. Не исключено, что в начальном изложении пророчество действительно принадлежало христианским пастырям — это бы отлично подошло к исторической ситуации и придало бы повести идейное завершение. Возможно, что замена адептов новой веры волхвами и кудесниками является результатом редакторского вмешательства, как и перенос похода с 860 на 907 г. Действительно, кто же мог с бoльшим основанием и художественной убедительностью выступить носителем высшего возмездия узурпатору-”паганину”, убийце христианского властителя, просветителя своей страны, как не сам христианский Бог, осмысленный и интерпретированный в духе традиционной фольклорной поэтики? Однако Владимирова версия Крещения Руси в данном случае прибегла к основательной деформации изложения.

К этой же группе свидетельств необходимо отнести и неясность, которая существует по поводу места погребения Олега. В разных текстах оно определяется неодинаково. ”Повесть временных лет” считает, что он похоронен в Киеве, на Щекавице. Подчеркнем, не на Старокиевской горе, где хоронили киевских правителей, а на отдаленном холме за границами города. Здесь действительно существовал большой курган, но раскопками Н. Ф. Беляшевского княжеского захоронения в нем не обнаружено.

Новгородская первая летопись утверждает, что Олег погребен в Ладоге, куда он будто бы ушел перед смертью. Почему ушел? Что вынудило ”великого князя” бросить собственную столицу, ”мать городам русским”? В этой же летописи приводится и третий вариант, согласно которому Олег из Ладоги отбыл за море, в Швецию, и там был ужален змеей. Добавим, что в Киеве, кроме щекавицкой версии, существовала другая, согласно которой могила Олега находилась на горе, где в наши дни расположена университетская обсерватория.

Подобная невнимательность к смерти князя также убедительно свидетельствует о враждебной Олегу фольклорно-летописной традиции. Этот негативизм явился результатом прежде всего антихристианской деятельности Олега — князя, оставившего о себе плохую память в народе. И кто знает, не послужила ли его деятельность — вопреки сознательной направленности — укреплению авторитета Православной церкви в Киеве? Напомним — арабский писатель ал-Марвази считает год смерти Олега (912 г.) началом утверждения христианства на Руси.


КНЯЗЬ ИГОРЬ

Игорь, сын Рюрика, родился в 873 г. В день смерти отца ему было 6, а при вступлении на киевский престол — 9 лет. Следовательно, регентство Олега было оправданным. Но, взяв бразды правления в свои руки, Олег правил единолично до самой своей смерти на протяжении 30 лет. К тому времени, когда Игорь мог, наконец, начать свою деятельность, ему было уже 39 лет.

Таким образом, Олег предстает перед нами дважды узурпатором: он не только переступил через труп убитого им Аскольда, но и присвоил права собственного воспитанника, доверенного ему Рюриком. Понятно, что это не могло способствовать особо теплому отношению к регенту со стороны обездоленного Игоря, который, по словам летописца, ”хожаше по Олзе, и слушаше его”.

Игорь предстает в летописи почти такой же ”таинственной личностью”, как и Олег. О его управлении известно немного. До смерти Олега имя княжича упоминается только один раз по поводу его брака с Ольгой, причем в «пассивном залоге»: несмотря на солидный возраст жениха (около 30 лет), инициатива союза принадлежала князю-узурпатору. После 912 г. ”Повесть временных лет” приводит главным образом иноземную хронику — болгарскую или византийскую. Количество пустых лет достигает своеобразного рекорда: 22 из 33, то есть две трети. Среди событий, связанных с историей Руси, называются только военные столкновения с древлянами под 913 и 914 гг. и с печенегами под 915 и 920 гг. Новгородская первая летопись добавляет еще и сведения о войне с уличами. Этого, конечно, недостаточно для того, чтобы сложилось соответствующее представление о характере правления Игоря. Не удивительно, что князь оценивается в произведениях современных историков по-разному.

Иногда Игоря характеризуют как человека ничтожного, никчемного властителя, к тому же ненасытного скрягу. Другие авторы склонны признать его достаточно проницательным деятелем, которому Русь обязана значительными успехами (отпор печенегам, проникновение на Кавказ, а особенно новый договор, заключенный с греками в 944 г.). К заслугам Игоря относят и осознание передовой роли христианства. Как минимум бесспорной остается его религиозная терпимость. Е. Е. Голубинский даже считает князя ”внутренним”, или тайным, христианином.

Действительно, текст договора с греками 944 г., который дошел до нас в аутентичном виде, содержит ряд сведений о том, что христианство на Руси в то время не просто существовало, а пользовалось определенным пиететом. Его адепты не только не подвергались притеснениям со стороны государственной власти, но и принимали активное участие в политической жизни страны. Более того, по мнению Е. Е. Голубинского, сторонники христианства имели даже большее влияние на общественные дела, нежели язычники.

Договор 944 г. был заключен Игорем после двух походов на Византию в 941 и 944 гг. После убийства Аскольда греки, как отмечалось, не считали нужным придерживаться соглашений, заключенных с ним в свое время, а узурпатор Олег, обеспокоенный неопределенностью собственного положения, не имел ни времени, ни сил заставить Царьград выполнять взятые на себя обязательства. После смерти Олега Игорь вынужден был направить свое внимание на преодоление сопротивления древлян, уличей и других ”племен”, которые опять вышли из-под киевского протектората. Только в 941 г. он смог, наконец, заняться византийскими делами. Первый поход оказался неудачным. Император Роман Лакапин, бывший адмирал византийского флота, оснастил свои корабли «греческим огнем» — устройством, бросавшим горящую смесь на суда противника. Русский флот был сожжен, и киевский князь ни с чем вернулся домой.

Через три года обстановка оказалась более благоприятной для Игоря; до решающей битвы, правда, не дошло, но был заключен договор, подтвердивший основные положения соглашения 874 г. В своей основной части он почти дословно повторяет статьи прежнего трактата (за исключением некоторых второстепенных деталей). Главное отличие касается преамбулы и заключительной части. Кроме сугубо конкретных обстоятельств, при которых состоялось подписание соглашения, различия заключаются в религиозном аспекте. Договор 874 г. представлял Русь как христианское государство, что естественно для времени между 860 и 882 гг. Соглашение 944 г. представляет народ Руси двоеверным, но, тем не менее, с преобладающим влиянием христианства, что абсолютно точно отражает ситуацию своего времени.

Христианство Руси в тексте соглашения засвидетельствовано несколько раз. В преамбуле, в частности, читаем: ”иже помыслить от страны Рускыя раздрушити таковую любовь, и елико ихъ кресщение прияли суть, да приимуть месть от Бога Вседержителя, осужение и на погибель, и в сии векъ, и в будущии, а елико ихъ некрещено есть, да не имуть помощь от Бога, ни от Перуна, да не оущитятся щиты своими, и да посечении будуть мечи своими, и от стрель, и от иного оружья своего, и да будуть раби и в сии векъ и будущии”. Здесь ясно выражена мысль о разделении Руси на две части — крещеную и некрещеную. Для каждой на случай нарушения соглашения предусмотрено отдельное наказание — или от христианского Бога, или от языческого Перуна.

В статье, посвященной бегству челядника, опять подчеркнута неодинаковая процессуальная процедура присяги для Руси-христиан и Руси-язычников. Наиболее выразительно христианство Руси фиксируется в заключительной части документа, посвященной подтверждению достигнутых соглашений: ”Мы же (Русь. — А.В.), елико насъ крестилися есмы, кляхомся церковью святаго Ильи въ зборнеи церкви, и предълежащи честнымъ крестомъ, и харотьею сею, хранити же все, еже есть написано на неи, и не приступати от того ничто же; а оже преступiть се от страны нашея, или князь, или инъ кто, или крещенъ, или некрещенъ, да не имать от Бога помощи и да будуть рабi в сии векъ и в будущии, и да заколенъ будеть своимъ оружьемъ. А некрещении Русь да полагають щиты своя и мечи свои нагы, и обручи свои, и прочая оружья, и да кленуться о всем, и яже суть написана на харотьи сеи, и хранити от Игоря и от всехъ бояръ, и от всехъ людии, и от страны Руськыя въ прочая лета и всегда. Аще ли же кто от князь и от людии Руськыхъ, или крестьянъ, и или некрещеныи переступить все, еже написано на харотьи сеи, и будеть достоинъ своимъ оружьемъ оумрети, и да будеть клятъ от Бога и от Перуна, и яко преступи свою клятъву”.

Е. Е. Голубинский, комментируя приведенный отрывок, справедливо подчеркивает, что в тексте договора Русь-христиане и Русь-язычники выступают как две равноправные части населения. Действительно, в тексте отсутствуют какие-либо оговорки, ставившие бы христианскую часть населения в неравноправное положение или как-то принижавшие ее прерогативы. Наоборот, привлекает внимание, что христиане во всех трех случаях названы первыми, а их Бог угрожает не только им, но и язычникам — в отличие от Перуна, возможности которого ограничены собственной паствой. Если бы речь шла об авторском тексте летописца, можно было бы объяснить эту удивительную (с позиции общепринятой концепции) инверсию идейно-политической платформой XI—XII вв., но перед нами аутентичный текст середины Х в. Последнее не оставляет никаких сомнений, что в нем отражено целиком реальное соотношение сил на Руси в довладимирово время.

Е. Е. Голубинский вполне обоснованно утверждает, что формальное равноправие христианства и язычества в соглашении 944 г. в действительности свидетельствует о преимуществе первого перед вторым. ”Если, — пишет он, — сторона негосподствующая поставлена целиком наравне с господствующей, то ясно и необходимо следует, что она имела над последней нравственный перевес, ибо получить равноправие, при неимении на то права, она, очевидно, могла только в случае перевеса”.

Среди вопросов, оживленно обсуждаемых в научной литературе, одним из важнейших является: кем именно были киевские христиане времен Игоря? В дореволюционной историографии их считали норманнами, основываясь на летописной справке: ”... мнози бо быша Варязи хрестьяни”, помещенную под 945 г. Подобный взгляд, однако, является неправильным и может рассматриваться как историографический пережиток. Норманны приняли христианство позднее славян, причем в западной, католической версии. Цитированные слова, вне сомнения, являются позднейшей интерполяцией и введены автором третьей редакции ”Повести временных лет” как один из элементов наивной норманнистской концепции, породившей множество недоразумений в отечественной исторической науке.

Возможно, что некоторая часть скандинавского окружения первых Рюриковичей действительно была христианами. Но ими она стала под влиянием славянской Руси и крестилась, по-видимому, в Киеве или Константинополе. Факт введения христианства в нашей стране задолго до появления здесь скандинавских викингов и существование Русской епархии в Х в. вообще снимают эту проблему с повестки дня. Наоборот, именно варяги, возглавляемые Олегом и первыми Рюриковичами, представляли собой новую языческую волну, обусловившую временное поражение христианской Церкви на Руси.

В связи с изложенным выше привлекает внимание сообщение об Ильинской церкви, которая существовала в Киеве в 944 г. В ней присягали христиане Руси и греческие послы во время заключения русско-византийского договора.

”Повесть временных лет” называет церковь ”соборной” (”съборною”, ”сборною”, ”зборною” и т. п.). Этот термин породил значительную литературу. Часть исследователей (Н. М. Карамзин, С. М. Соловьев, Н. В. Закревский и др.) интерпретировали его в современном понимании термина ”соборная”, то есть храм с несколькими престолами. Существует и другое объяснение — от греческого ????????, то есть парафиальная церковь; оно приобретает особое значение именно в свете утверждения о наличии в Киеве середины Х в. свободного богослужения.

Существование церквей на Руси от эпохи Аскольда не вызывает сомнения: потребности обряда способствовали строительству храмов. Поэтому особый интерес вызывают прямые сообщения источников об интенсивном церковном строительстве, осуществляемом на Руси митрополитом Михаилом, поставленном в Киеве патриархом Фотием.

Сообщения о конкретных сооружениях такого рода крайне скупы и невыразительны. В ”Повести временных лет” упоминается церковь св. Николая, сооруженная на Аскольдовой могиле вождем мадьярских племен Олмошем, союзником киевского князя. Имя основателя храма является хронологическим репером: Николаевская церковь могла быть построена только после смерти Аскольда человеком, хорошо знавшим и уважавшим убитого властителя; это, к слову, дает основание считать, что христианским именем Аскольда было имя Николай. Движение мадьяр из Поднепровья (Ателькузу) за Карпаты началось в 90-е годы IX в. Следовательно, мы имеем надежные границы, в пределах которых могло быть осуществлено строительство: между 882 (год убийства Аскольда) и 890 г., под которым в ”Повести временных лет” помещено сообщение о переселении мадьяр ”за горы Угорские”. В 895 г. мадьярские отряды во главе с Арпадом уже спустились в долину Тиссы .

Сооружение Николаевской церкви над захоронением убитого князя, возможно, представляло собой демонстративный, антиолеговский акт. Урочище, избранное для строительства, располагалось за границами города и на определенном расстоянии от его укреплений. Основателем храма был иноземный правитель, не подчиненный князю-узурпатору; вступать с ним в открытый конфликт Олегу, конечно, было не с руки.

Когда построена Ильинская церковь на Подоле, сказать трудно, но, во всяком случае, не позднее 944 г. Проблематичной остается и точная локализация сооружения и его характер. Признано, что оно предшествовало позднейшей подольской церкви с этим же именем, построенной во второй половине XVII в. Она поставлена около древней церкви, если не на ее месте.

Топографическое определение, содержащееся в летописи под 944 годом, зафиксировано не в тексте соглашения Игоря с Византией, а в статье, где рассказывается о присяге сторон. Статья не является современной Игорю и принадлежит хронисту конца Х — начала XI в. (автору свода 996 или 1037 гг.). Между тем в тексте читаем: ”... в церкви св. Ильи, яже єсть (выделено нами. — А.В.) надъ руцьемъ ...”. То есть речь идет о храме, современном летописцу времен Владимира или Ярослава и идентификация которого с одноименной церковью середины Х в. представляется далеко не безусловной.

Однако, где бы ни стояла Ильинская церковь времен Игоря и какой бы ни была ее судьба в последующие времена, сам факт ее существования не может вызывать сомнения. А это является надежным свидетельством наличия христианской общины в середине Х в. и свободного евхаристического общения.

СВЯТАЯ РАВНОАПОСТОЛЬНАЯ КНЯГИНЯ ОЛЬГА

Князь Игорь был убит осенью 945 г. в ходе междоусобной войны в Древлянской земле, спровоцированной столкновением между воеводой Свенельдом и основной частью киевской дружины. Сын и наследник убитого князя Святослав к тому времени был еще ребенком и власть в Киеве перешла к вдове — княгине Ольге.

Это была умная, решительная и деятельная женщина мужского склада характера. С ее именем связаны некоторые важные мероприятия, оказавшие существенное влияние на дальнейшее развитие Руси. К сожалению, время ее правления тоже плохо освещено в источниках. ”Повесть временных лет” приводит главным образом прекрасно исполненные литературно, но вызывающие сомнения с точки зрения исторической достоверности рассказы (про ”три мести”, об уничтожении Коростеня с помощью птиц и т. п.). Такой же «внеисторический», по мнению М. Ю. Брайчевского, характер имеет и рассказ о Крещении княгини — важнейший для нас эпизод ее правления.

Однако сквозь фольклорно-мифологический слой проступают сведения о реальных исторических событиях правления Ольги. Так, не вызывает сомнения факт подавления Древлянского восстания 945—946 гг., административная реформа, которая была результатом этого выступления, посещение Константинополя. Сомнительными или являются лишь подробности, которыми обрисованы обстоятельства того или иного события. Относительно контактов киевской княгини с византийским двором и ее личного Крещения имеются свидетельства греческих и некоторых западных источников.

Крещение Ольги — факт настолько достоверный, что его не может отрицать и самый фанатичный сторонник ”Владимировой версии”. Владимир Святой был не первым христианином на киевском престоле. Отсюда — тенденция рассматривать Ольгу как предтечу Владимира. Возникла естественная ассоциация: Елена и Константин Великий в Римской империи, Ольга и Владимир на Руси. Одновременно всячески подчеркивался личный характер Крещения Ольги: княгиня крестилась сама, но не решилась крестить свой народ и провозгласить христианство государственной религией. Более того, существовала версия, согласно которой Ольга даже держала в тайне свое обращение.

Концепция Ольги как равноапостольной княгини нашла отражение в ”Слове о законе и благодати” Илариона — самом раннем произведении, воплотившем в себе Владимирову версию. Более основательно разработана она в ”Памяти и похвале Владимиру” Иакова Мниха. Определенные замечания встречаются в ”Житии Ольги” и в летописных текстах, которые выходят за агиографическую традицию. Здесь находим сравнение Ольги не только с Еленой, но и с царицей Савской, которая умом соревновалась с самим Соломоном. Конечно, литературная тенденция, вызванная определенной идейной доктриной, всегда влечет за собой деформацию исторической истины, но в основе подобных преданий неизменно оказывается реальное ядро.

Сведения о том, когда, где и при каких условиях произошло крещение киевской княгини, в разных источниках настолько расплывчаты и так противоречат друг другу, что в науке образовался целый спектр мнений, из которых ни одно не может претендовать на достоверность. Большинство исследователей связывают этот акт с путешествием Ольги в Константинополь и ее приемом при дворе императора Константина VII Багрянородного. Но существуют и серьезные возражения.

К сказанному добавим, что и происхождение Ольги не совсем ясно. В литературе высказывалась гипотеза, что она была христианкой от рождения или во всяком случае стала ею еще до прибытия в Киев и замужества с киевским князем.

”Повесть временных лет” утверждает, что Олег привез невесту Игорю из Плескова. Это название трактуется как ”Псков” (во всяком случае, по сию пору немцы называют Псков именно так). Следовательно, получается, что будущая княгиня была родом из кривичей. Правда, имя ”Ольга” — ”Хельга” будто бы указывает на скандинавское происхождение; отсюда — традиция некоторых историков считать Ольгу шведкой, дочкой одного из сподвижников Рюрика, которому был дан бенефиций в Пскове. То, что город существовал в середине IX в., надежно засвидетельствовано археологическими источниками.

Однако этимология имени не решает вопроса об этнической принадлежности его носителя. На Руси употреблялись имена разного происхождения — староеврейские (которые пришли из Ветхого Завета), греческие, латинские, тюркские и т. п. Их употребление далеко не всегда связано с этнической принадлежностью лиц, ими названных. Если, скажем, волынского князя Давида Игоревича нельзя считать евреем, а Юрия (Георгия) Долгорукого — греком, то непонятно, почему каждую Ольгу-Хельгу необходимо считать скандинавкой.

Неопределенность в отношении происхождения жены Игоря и сходства имени ”Плесковъ” с названием болгарской столицы Плиски породили предположение, что Ольга была болгарской царевной, крещеной у себя на родине, и от рождения нареченной Еленой. Ольгой же она стала на Руси, в норманнском окружении Игоря и его опекуна Олега. В послевоенное время подобную точку зрения, в частности, отстаивал болгарский ученый В. Николаев.

Однако и эта гипотеза не нашла признания. Она опровергается источниками, свидетельствующими о Крещении княгини именно взрослой. Да и ситуация после вступления Олега на киевский престол делает такое предположение маловероятным: вряд ли новоявленный правитель-язычник захотел бы женить формально утвержденного властителя на христианской царевне, а православный правитель согласился бы отдать свою дочь за князя, чье правительство провозгласило антихристианскую реакцию ведущим лозунгом политической платформы.

Мы считаем, что источниковедческая версия о Крещении Ольги взрослой — достоверна. Из этого вытекают серьезные выводы. Осуществленный в условиях того времени акт неминуемо приобретал характер идейной (а следовательно, и политической) демонстрации. Таким образом, влияние христианской партии в Киеве должно было быть настолько значительным, что можно было не считаться с оппозицией сторонников язычества. Сказанное, безусловно, подтверждает взгляд Е. Е. Голубинского на моральное превосходство греческой веры. Тем большего внимания заслуживает разнобой в вопросе об условиях, месте и времени Крещения Ольги. Как отмечалось, этот вопрос связан с историей поездки Ольги в Царьград, причем часть исследователей уверена, что Ольга ездила в Константинополь уже христианкой, тогда как другая часть ученых поддерживает летописную версию о Крещении киевской княгини во время этого посещения.

Обратимся к имеющимся в нашем распоряжении документам. Достоверно известно, что киевская княгиня ездила в Константинополь во времена императора Константина Багрянородного, причем в период его единоличного правления, то есть после отстранения от власти Романа Лакапина и его сыновей (945—959 гг.). Константин оставил подробное описание приема Ольги при византийском дворе.

Имя Константина упоминается в ”Повести временных лет” и в некоторых других кодексах, но многие летописи называют вместо него императора Иоанна Цимисхия (Новгородская первая, Устюжская, Никоновская, Тверская, большинство московских сводов конца XV в., Никаноровская, Троицкая, Вологодско-Пермская). В действительности Иоанн Цимисхий вступил на престол после дворцового переворота в декабре 969 г., уже после смерти киевской княгини 11 июля того же года.

Как видим, произошла очевидная и, возможно, сознательная ошибка. Трудно представить, чтобы ”цимисхиева” версия возникла случайно, как следствие недостаточной информированности летописцев. Позднейшим хронистам не было никакой необходимости фантазировать по поводу имени византийского правителя, поскольку оно зафиксировано в ”Повести временных лет”. Подтасовка имен, вне сомнения, была необходима самим летописцам (или их заказчикам), то есть, вызвана какими-то соображениями идйно-политического плана. Крещение Ольги требовалось передвинуть на более позднее время, чем это было в действительности, следовательно, ”поправка” носит отнюдь не невинный характер.

Еще больше путаницы с личностью патриарха, который будто бы осуществил акт Крещения Ольги. Греческие хронисты (Скилица-Кедрин, Зонара) утверждают, что киевская княгиня посетила Константинополь в правление Феофилакта, сына Романа Лакапина, который занимал кафедру с 933 по 956 г., после чего его сменил энергичный и решительный Полиевкт. ”Повесть временных лет” имя патриарха не называет, ограничиваясь только титулом. Однако в других кодексах находим имена Феофилакта, Полиевкта, Скомодрена — современника Иоанна Цимисхия, и даже Фотия, который умер более чем за полстолетие до Ольги. Понятно, что и в этом сюжете летописная традиция деформирована.

Также неопределенна и летописная дата. ”Повесть временных лет” относит путешествие Ольги в Константинополь, а ее крещение к 955 г. (6443 по византийскому летоисчислению). В агиографических произведениях эта же хронология подана иначе: киевская княгиня жила в христианстве 15 лет. Умерла она 11 июля 969 г. Речь идет, таким образом, о хронологическом диапазоне от сентября 954 до марта 956 г.

Летописная дата попадает в этот интервал, но, тем не менее, должна быть отброшена. Константин Багрянородный, описывая прием киевской княгини в константинопольском дворце, не называет год, но указывает точные числа и дни недели. Первое посещение Ольгой императорского дворца состоялось в среду 9 сентября, второе — в воскресенье 18 октября. Такое совпадение астрономических дат с днями недели было в 957 г., поэтому в литературе до последнего времени путешествие Ольги относилось именно к этому году. Дискуссионным оставался вопрос: была ли она в то время христианкой и не следует ли, признавая датой путешествия 957 г., признать летописную дату Крещения 955 г.?

Характерной чертой всех древнерусских источников (и летописных, и агиографических) является то, что они единодушно связывают Крещение киевской княгини с ее пребыванием в Константинополе. Мысль, что Крещение осуществил сам патриарх, очевидно, импонировала киевским книжникам. Однако именно этот тезис вызывает серьезные возражения. Действительно, 955 г. не мог быть годом путешествия Ольги, но мог быть годом ее Крещения (тогда патриарший престол занимал Феофилакт). В таком случае, оба события — посещение Царьграда и Крещение — придется размежевать.

Действительно, Константин Багрянородный ни единым словом не упоминает акт Крещения киевской княгини, который будто бы состоялся при его дворе и при его непосредственном участии. Это кажется абсолютно невозможным, если бы версия летописи об императоре как крестном отце Ольги имела какой-либо смысл. Поэтому большинство исследователей считает красноречивое молчание венценосного писателя решающим аргументом против традиционного взгляда. По их мнению, Ольга крестилась в Киеве и в императорский дворец прибыла уже христианкой.

Правда, в литературе допускалась мысль, что этот акт просто вышел за рамки темы: Константин якобы рассказывал о дворцовых церемониях и ни о чем более. Но Крещение также является церемонией, к тому же более важной с позиций средневекового мировоззрения. Трудно представить, чтобы император не отметил хотя бы коротко такой выдающийся акт. Тем более что, для его осуществления был необходим еще один, третий визит княгини во Влахернскую церковь.

Решающее значение имеет тот факт, что в состав свиты киевской княгини во время ее приема в константинопольском дворце-входил священник (поп — ?????) Григорий. Опровергнуть значение этого свидетельства пока еще никому не удалось. Высказывалось, например, предположение, что этот пресвитер был переводчиком, но оно не выдерживает критики: переводчики в списке лиц из свиты княгини упомянуты отдельно. Другие исследователи высказывали мысль, что Григорий принадлежал к константинопольскому клиру, но Порфирогенет называет пресвитера среди особ, прибывших вместе с Ольгой из Киева, входивших в ее окружение и вместе с ней получивших императорские подарки.

Понятно, что княгиню-язычницу христианский священник не мог сопровождать, даже если бы его роль имела сугубо практический характер. Следовательно, не подлежит сомнению, что Ольга стала христианкой еще до прибытия в византийскую столицу. Когда же состоялось ее Крещение реально? Считаем, что на этот вопрос можно дать вполне определенный ответ, примиряющий, казалось бы, безнадежно противоречивые свидетельства.

Ключевым источником выступает современная Ольге западноевропейская хроника так называемого Продолжателя Регинона. Ее автором принято считать Адальберта из Трира, который посетил Киев в 961 г. и поэтому был лично знаком с Ольгой. Речь идет о свидетельстве прекрасно информированного человека, не имевшего никаких оснований сообщать заведомо лживые сведения. Рассказывая о русском посольстве к немецкому королю Оттону I в 959 г., Продолжатель пишет, что крещение киевской княгини произошло в Константинополе при императоре Романе. Исследователи, обращавшие внимание на это сообщение, полагали, что речь идет о Романе II, сыне Константина Багрянородного. В 957 г. он стал соправителем отца, а после его смерти в 959 г. — единоличным правителем. Отсюда получается, что Ольга крестилась или во время константинопольского путешествия в 957 г. или еще позднее — в 958—959 гг., но ни в коем случае не ранее.

Считаем, что немецкий хронист имел в виду Романа I Лакапина — одного из выдающихся деятелей на цареградском престоле. Однако эта гипотеза влечет за собой головоломный пересмотр устоявшихся представлений. Придя к власти, Роман I отстранил от нее законного наследника престола Константина VII, хотя формально считался его соправителем. Таким образом, период этого дуумвирата с определенным основанием можно назвать и временем Романа, и временем Константина. Немецкий хронист отдал предпочтение фактической стороне дела, византийская и древнерусская традиции следовали за формальной.

16 декабря 944 г. Роман Лакапин был свергнут с престола собственными сыновьями и заключен в монастырь. Таким образом, если Ольга крестилась во времена его правления, то еще при жизни Игоря. Это коренным образом меняет дело, снимая кажущиеся противоречия и недоразумения. В то же время возникает другая важная проблема — о природе отмеченного выше тяготения к христианству первого потомка Рюрика на Киевском престоле. Постановка этого вопроса может показаться рискованной, так как отсутствие источников неминуемо делает какие-либо выводы умозрительными. Отдавая должное проблематичности, позволим высказать предположение: не был ли Игорь в конце жизни не ”внутренним”, а настоящим христианином? Трудно представить, чтобы Ольга, еще не будучи вдовой, могла креститься без согласия своего мужа. Более того, вообще единоличное крещение в подобных обстоятельствах представляется более чем сомнительным.

Осенью 944 г. — во время заключения договора с греками — Игорь еще был язычником. Это четко засвидетельствовано летописными текстами: киевский князь присягал вместе с языческой частью киевской дружины перед статуей Перуна. Следовательно, крещение четы могло произойти только после этого. Соглашение с византийской стороны подписал Роман I Лакапин: значит, принято оно еще до декабря 944 г. С другой стороны, в ”Повести временных лет” оно помещено под 945 г. — выходит, подписание состоялось после 1 сентября. Этот интервал (между 1. IХ. 944 и 17. ХII. 944 г.) должен послужить для нас хронологическим репером. Отсутствие сведений об этом обращении легко объясняется теми же причинами, что привели к исчезновению со страниц большинства древнерусских летописей каких-либо упоминаний о крещении Аскольда 860 г.

Реальный ход исторических событий показывает определенную зависимость постепенного утверждения христианства в восточнославянской среде от военно-политических событий. Еще на переломе VIII и IX вв. русский (новгородский) правитель Бравлин крестился после взятия Сурожа и достижения соглашения с греками. Возможно, таким же был финал нападения Руси на Амастриду в первой половине IX в. В 860 г. Аскольд вводит новую веру на Руси после успешного похода на Константинополь и заключения выгодного мира с имперской администрацией. Позднее, в 988 г. (по официальной версии) Владимир Святославич принимает Крещение после похода в Тавриду и взятия Херсонеса. А. В. Карташев считает, что это произошло за три года до Херсонесского похода. Вероятно, что и князь Игорь вместе с женой крестился сразу же после подписания договора 944 г., заключенного в результате военной экспедиции. Произошло это еще при Романе I Лакапине в последней четверти 944 г. Не исключено, что трагическая смерть киевского правителя в следующем, 945 г.,  в какой-то мере была спровоцирована его Крещением, которое могло рассматриваться языческой дружиной как вероотступничество.

Таким образом, летописная легенда о Крещении Ольги во время ее визита в Константинополь где-то в 50-е годы Х в. представляется не очень достоверной. Но когда же мог состояться реально этот визит? Как отмечалось, до недавнего времени дата 957 г. считалась непоколебимой. Эта убежденность зиждилась на летописной хронологии, из которой следовало, что путешествие княгини состоялось если не в 955 г., то около этой даты.

В 1981 г. Г. Г. Литаврин (принимавший до этого общепризнанную хронологию) выдвинул принципиально новую гипотезу. В соответствии с ней путешествие Ольги в Царьград состоялось в 946 г. В то лето на 9 сентября тоже выпала среда, а на 18 октября — воскресенье. Таким образом, имеем равноценную альтернативу традиционной версии.

Изложенные соображения позволяют связать разрозненные сведения в единый узел событий, имевших огромное значение для развития не только Руси, но и Византии. Реальный ход событий мог выглядеть следующим образом.

В 944 г. Игорь осуществил удачный поход против греков и вынудил императора Романа I Лакапина заключить выгодный для Руси договор. По нему восстанавливались все привилегии Киева, утраченные после переворота 882 г. Одно из следствий этого соглашения — обращение в христианство киевского князя и княгини, но вскоре после подписания договора оба правителя исчезли с политической арены. Это поставило под угрозу реальное значение только что достигнутого соглашения, поскольку Константин Багрянородный (которого исследователи не без оснований называют ”русофобом”) не торопился брать на себя ответственность за действия узурпатора Романа. Необходимость нового урегулирования отношений и обусловила прибытие Ольги в Константинополь.

Как видим, Крещение Ольги состоялось до константинопольского визита, и наличие пресвитера в ее свите было совершенно оправданным. Дата этого события относится ко времени Константина и Романа, так что оба варианта соответствуют действительности. Пребывание киевской княгини в Царьграде совпадает с патриаршеством Феофилакта (а не Полиевкта, если признать традиционную дату 957 г.). Император Константин действительно принимал Ольгу без соправителя, ибо в 946 г. Роман был лишен власти. Таким образом, изложенная версия учитывает все достойные внимания факты и обстоятельства, не оставляя ни единого невыясненного недоразумения.

Исключением является вопрос: где именно крестилась Ольга (а также Игорь)? Возможно, это произошло в Киеве; существование Русской церкви в середине Х в. делает такое предположение вполне вероятным. Этой точки зрения придерживались Ф. И. Успенский, Е. Е. Голубинский, В. И. Ламанский, Д. И. Багалей, Г. Острогорский и др.

Возможно, великокняжеская чета крестилась в Константинополе, совершив для этого специальную поездку. Некоторые ученые действительно допускают два путешествия Ольги — до 957 г. и (описанное Порфирогенетом) в 957 г. Хронология, обусловленная традиционными представлениями, требует уточнения, однако сущность гипотезы сохраняет свое значение. В пользу этой версии говорит, в частности, свидетельство Продолжателя Регинона, утверждающего, что Ольга крестилась в Царьграде. Правда, данный аргумент не имеет решающего значения, поскольку немецкий хронист, писавший почти через полтора десятка лет после событий (возможно, и на основании сообщений самой княгини), легко мог объединить события двух лет: Крещение в конце 944 г. и визит в Константинополь летом и осенью 946 г.

Наконец, существует и третий вариант, очевидно, еще не учтенный в науке: Крещение Игоря и Ольги состоялось в Болгарии, по пути в Византию во время экспедиции 944 г. Но в таком случае вряд ли Игорь присягал бы по языческому обычаю: окончательное подписание договора состоялось в Киеве, после возвращения русского войска домой.

Вполне достоверные сведения о церковном строительстве на Руси во времена Ольги отсутствуют, однако этот вопрос в науке поставлен и имеет свою историю.

В агиографической литературе есть рассказ об уничтожении Ольгой языческих капищ. Так, в ”Памяти и похвале” Иакова Мниха читаем: ”И потомъ требища бесовьская съкруши, и начя жити о Христе Iисусе, възлюбивши Бога”. Однако и здесь сведения относительно церковного строительства отсутствуют; речь идет о ”добрых делах”: милостыне, призрении бедных и т. п.

Однако с точки зрения исторических закономерностей эпохи именно факт уничтожения языческих капищ выглядит сомнительным. Формально наследником погибшего Игоря был Святослав, который оставался язычником и опирался на языческую часть киевского боярства. Вряд ли Ольга, потеряв мужа в междоусобной войне, стала бы подвергать себя опасности нового конфликта, который мог стать для нее роковым. Поэтому, если Игорь с Ольгой в свое время проявляли терпимость к христианству, оставаясь язычниками, то, став христианкой, Ольга вынуждена была проявлять такую же терпимость по отношению к язычеству.

Но это не мешало ей заниматься строительством христианских церквей. Знаменательно свидетельства о закладке Ольгой первого Софийского собора в Киеве и Троицкой церкви во Пскове.

Сведения о Софийском соборе, по свидетельству В. Н. Татищева, содержались в Иоакимовской летописи. Кроме того, существует запись в одном из ”Апостолов” XIV в., опубликованная Е. Е. Голубинским: ”Въ тъ же день (11 мая. — А.В.) свящєнiє святыа Софья Кыеве въ лето 6460”. Названный год по константинопольскому летоисчислению соответствует 952 г. Исследователь считает, что Крещение Ольги состоялось в 954 г. Если это событие произошло на восемь лет раньше, то приведенная в ”Апостоле” дата выглядит правдоподобно и не требует никаких поправок. Вряд ли цитированная запись является сплошной выдумкой книжника XIV в. Очевидно, она заимствована из какой-то церковной хроники, вобравшей очень древние сведения, причем довольно точные (ведь назван не только год, но месяц и день события).

Этим сведениям не противоречит дальнейшая судьба Софийского храма. По утверждению Илариона, основателем Софии Киевской был Владимир Святославич; его сын Ярослав лишь завершил дело, начатое отцом. Каменный собор, который и ныне украшает Киев, заложен в 1017 г., но на месте деревянной церкви, стоявшей на ”поле вне града” и сгоревшей в том же году во время нападения печенегов. Однако и эта деревянная церковь могла быть не первой, если ей предшествовала еще более древняя, построенная и освященная в правление Ольги и уничтоженная в 970—971 гг. во время второго антихристианского террора (Святослава).

Сведения о строительстве Троицкой церкви во Пскове содержатся в одном из ”Житий Ольги”, переписанном в XVI в. и включенном в Степенную книгу. Версия имеет черты типичной церковной легенды: киевской княгине (которая, напомним, была родом из села Выбуты под Псковом), стоявшей над рекой Великой при впадении в нее притока Псковы, было видение. Под его впечатлением она решила заложить на этом месте город, которому предсказала блестящее будущее. Она ”посла много злата на Плескову реку на созданiє церкви Святыя Троицы”.

Это предание, ввиду его внеисторического характера, требует критической оценки. Однако не исключено, что в его основе лежит реальное событие. Основание многих храмов и монастырей связано с подобными легендами (например, Троице-Сергиева или Почаевская лавра); легендарное содержание таких преданий нисколько не подрывает факта возникновения этих религиозных центров. Если Ольга действительно была родом из Псковщины, то нет ничего удивительного в том, что она позаботилась о церковных делах в родном городе и финансировала сооружение храма.

Интересный эпизод в ранней истории древнерусского христианства представляет попытка Ольги завязать отношения с Западом, в частности с Западной церковью, возглавляемой Римом. Как мы уже знаем, в середине IX в. конфликт между православием и католичеством еще не привел к окончательному разрыву. В Х в. существовала единая Вселенская церковь, деление которой на Западную и Восточную носило условный характер. Поэтому принятие христианства из Константинополя не исключало возможности сношений с Ватиканом и наоборот. Это объясняет и многочисленные упоминания об обмене миссиями между киевскими правителями Х — первой половины XI в. и папской курией (практически до времен Ярослава Мудрого, когда окончательный раскол стал свершившимся фактом).

Соревнование между Константинополем и Римом в конце IX—Х в., безусловно, продолжалось, но имело, как говорят, «неальтернативный» характер. Церковь того времени не признавала единого верховного центра и целесообразность в этом считалась проблематичной. Претензии Рима на особую роль, а отсюда и на формальное главенство над всеми другими кафедрами решительно отвергались.

Попытка Ольги завязать контакты с Западной Церковью имеет точную дату. В 959 г. она послала к королю Оттону I посольство. Известный нам Продолжатель Регинона пишет, что послы ее ”просили посвятить для сего народа (ругов, то есть Руси. — А.В..) епископа и священников”. Гильдесгеймская хроника также свидетельствует: ”Пришли к королю Оттону послы народа Русь (Rusciae gentis) и просили его прислать им одного из своих епископов, который показал бы им путь истины”. Последнее сообщение помещено, правда, под 960 г., но поскольку названо имя Адальберта, назначенного лишь в 961 г., ясно, что статья имеет обобщающий характер и охватывает события 959—962 гг. Подобные сведения находим у Ламберта Герсфельдского, в хрониках Кведлинбургской и Корвейской и, ретроспективно, у Титмара Мерзебургского.

Оттон охотно откликнулся на просьбу киевской княгини, названной в документах ”королевой” Еленой. Уже в 960 г. епископ бременский Адальдаг отправил на Русь монаха из Майнцского монастыря св. Альбана — Либуция, но он неожиданно умер в марте 961 г., не успев даже выехать к месту назначения. Вместо него был рукоположен Адальберт из монастыря св. Максимина в Трире.

Миссия Адальберта окончилась несчастливо. По утверждению Продолжателя Регинона (то есть, вероятно, самого епископа), он ”ни в чем не достиг успеха и увидел свое усердие напрасным”. Адальберт оставил негостеприимный Киев и в 962 г. возвратился в Германию, причем на обратном пути едва не погиб. Печальные последствия этой эпопеи дали основания обвинять ”королеву Руси” в коварстве и обмане; даже гибель нескольких спутников Адальберта приписана ее умыслу, хотя, как справедливо подчеркивает В. Т. Пашуто, это было обычное для средневековья дорожное происшествие, к которому киевские власти не имели никакого отношения.

Конечно, миссия новоявленного епископа должна была столкнуться с большими трудностями. Ей предстояло преодолеть сопротивление языческой группировки в среде киевской общественной элиты и противодействие со стороны Русской епархии, подчинявшейся Константинополю. Ситуация определялась вовсе не тем, что Адальберт был католиком и как таковой вызывал на Руси неприязнь, а тем, что его прибытие в Киев нарушало не только прерогативы местной церкви, но и формальные права Царьградской кафедры. Поэтому акция Ольги не может рассматриваться как отступничество от Православия. Считаем, что истинные причины ”западного демарша” имели глубокую дипломатическую природу и определялись напряженностью русско-византийских отношений во время правления ”русофоба” Порфирогенета. Визит Ольги в Константинополь, как отмечалось, был попыткой как-то уладить дела, но не принес ожидаемых результатов.

Есть довольно убедительные свидетельства, что в Киев княгиня возвратилась с чувством раздражения, обиды и разочарования. Это непосредственно отразилось в ”Повести временных лет”, где читаем: ”И присла к ней царь грецкыи, глаголя, яко ”много дарихътя. Ты же глагола ми, яко аще возъвращюся в Русь, многы дары послю ти: челядь, и воскь, и скору, и воя многы в помощь” (единственный намек на политическое содержание переговоров. — А.В.). Ольга отвечала: ”Аще ты рци тако ж постоиши оу мене в Почаине, яко же азъ в Суду, то тогда ти вдамъ”. Таким образом, киевская княгиня не добилась в Константинополе тех результатов, на которые рассчитывала. Более того, прием, обстоятельно описанный Константином Багрянородным, носил унизительный для русской княгини характер.

Цитированный ответ Ольги греческим послам — декларация конфликта. Ориентироваться в своей дальнейшей международной деятельности на Царьград не приходилось; необходимо было искать других партнеров. В последующие годы положение не улучшилось. Наоборот, в некоторых сферах ситуация еще более обострилась, в частности — в церковной. В 956 г. на патриарший престол вместо слабовольного Феофилакта вступил деятельный и суровый Полиевкт, проводивший твердую и решительную линию независимости Церкви от государственной власти. Это не могло не повлиять на положение в Киеве, где подчинявшаяся Полиевкту Церковь неминуемо должна была столкнуться с не менее решительной и властной линией, проводимой киевской княгиней.

Поэтому не удивительно, что Ольга искала новых контрагентов в политике и идеологии. Одним из таких партнеров должна была стать ”Священная Римская империя германской нации”, провозглашение которой в то время готовилось и основателем которой выступали король Оттон и Ватикан. На них и устремляет свои взгляды киевская княгиня.

Ее посольство прибыло в Кведлинбург в 959 г. Хронология событий достаточно красноречива: деятельность Полиевкта только начиналась, но в том же году умирает Константин Багрянородный; на византийский престол вступает его сын Роман II. В расстановке политических сил империи произошли существенные изменения; от государственного кормила была отстранена клика паракимомена Василия. К власти пришли другие силы. Перед Ольгой появились новые перспективы относительно нормализации отношений с Царьградом. Миссия Адальберта оказалась несвоевременной и не нашла в Киеве поддержки.

Возможно, именно с этим связана сентенция папы Иоанна XIII, изложенная в булле чешскому королю Болеславу II. Текст ее приводит Козьма Пражский. Ею римский пастырь санкционирует создание первой национальной епископии в Праге (до того Чехия входила в состав Пасавской епархии) и одновременно бенедиктинского монастыря при пражской церкви св. Иржи. ”Однако, — пишет папа, — ты избери для этого дела не человека, принадлежащего к обряду или секте болгарского и русского народов, или славянского языка, а следуя апостольским наставлениям и решениям, избери лучше наиболее угодного всей церкви священника, особенно сведущего в латыни, который бы был в силах плугом слова перепахать целину языческих сердец, посеять в них пшеницу добрых дел, а плоды для урожая нашей веры отдать Христу”.

Исследователи датируют буллу (аутентичность которой не вызывает сомнений) временем не позднее 972 г., поскольку понтификат Иоанна XIII окончился этим же летом и на престол вступил Бенедикт VI. Таким образом, после неудачной миссии Адальберта прошло лишь несколько лет (менее десяти); о ней еще помнили в Ватикане, ибо следующая попытка завязать отношения с Русью была предпринята только при Ярополке, когда сведения о гибели сторонника язычества Святослава достигли Рима.

КНЯЗЬ СВЯТОСЛАВ

Ольга исполняла государственные функции не как полноправная властительница, а как регентша при своем малолетнем сыне. Годы шли, Святослав подрастал, но мать не торопилась передать ему бразды правления. В какой-то степени это объясняется своеобразным характером сына, который не проявлял особого интереса к государственным делам, а имел склонность к полководческому поприщу, коим и был прославлен в веках. В литературе существует ошибочное представление, что реальную власть Святослав приобрел в 964 г. в связи с достижением совершеннолетия. Оно базируется на вольном толковании летописного текста. В ”Повести временных лет” после восьми «пустых» лет читаем: ”Князю Святославу възрастьшю и възмужавшю, нача воя съвокупляти многы и храбры...”. Далее описываются оригинальные обычаи молодого князя, которые скорее всего относятся к фольклорным эпизодам хроники. Кое-кто из исследователей готов даже говорить о ”государственном перевороте”, якобы совершенном Святославом, в результате чего власть перешла в его руки. С этим мнимым переворотом, в частности, связывали и неудачу миссии Адальберта.

В летописном тексте ничего не сообщается о переходе власти к Святославу или о его личном правлении вообще. Речь идет лишь о начале военной деятельности. Государственные дела оставались прерогативой Ольги до самой ее смерти в 969 г.

Когда родился Святослав — неизвестно. В 946 г., во время подавления Древлянского восстания, он был ребенком, что специально отмечено в летописи. Существует мнение, что сын Игоря родился в 942 г. Оно базируется на записях в некоторых летописных кодексах: Ипатьевском, Воскресенском, Софийском первом, Тверском и др. Настораживает отсутствие аналогичных упоминаний в таких сводах, как Лаврентьевский, Троицкий, Новгородский первый и т. д. Трудно представить, что эти сведения могли быть изъяты большинством летописцев; скорее можно подозревать более позднюю интерполяцию. В. Н. Татищев, опираясь на Раскольничью летопись, относит рождение Святослава к 920 г., что также невозможно — ко времени гибели отца ему было бы 25 лет, то есть он достиг бы совершеннолетия и в регентстве Ольги не было бы необходимости.

Истина лежит где-то посредине. Детский возраст Святослава во время похода в Древлянскую область может быть определенным репером подсчетов. Вряд ли трехлетний ребенок мог верхом на коне орудовать копьем, как об этом рассказывается в летописи. Думаем, наиболее правдоподобно, что ему было тогда лет 8—10 (именно в таком возрасте древнерусские феодалы начинали приучать своих сыновей к рыцарскому искусству и брать их с собой в военные походы). Значит, родился Святослав где-то около 935 г. и совершеннолетия достиг в середине 50-х годов Х в.

Исследователи обращали внимание, что княжич появился на свет у очень пожилых супругов. В этом усматривали даже аргумент для отрицания летописной генеалогии. Брак Игоря с Ольгой заключен в 903 г., когда жениху было 29, а невесте 10 лет. Возраст Ольги (отмеченный летописями) не должен нас удивлять: на Руси ранние браки практиковались довольно широко. Следовательно, к моменту рождения Святослава его матери было 42—44, а отцу — 62—64 года, ситуация вполне допустимая, особенно если предположить, что будущий полководец был не первым ребенком в семье.

С другой стороны, если принять за год рождения Святослава 942-й, то получается, что погиб он, не достигнув и тридцати лет. Однако, отъезжая во второй болгарский поход в 970 г., князь оставил править на Руси своих сыновей, из коих по меньшей мере двое были совершеннолетними или приближались к этому возрасту настолько, что могли самостоятельно управлять. Если даже предположить, что старший — Ярополк — родился у 15-летнего отца, то выходило бы, что функции великого князя он начал исполнять, достигнув едва 13 лет, а Олег стал древлянским князем еще на пару лет моложе. Приняв же за дату рождения Святослава 935 г., получаем вполне вероятную ситуацию: Ярополк, родившись в начале 50-х годов, достиг бы к моменту отъезда отца возраста 17—18 лет, а Олег — на два-три года меньше.

Подобные генеалогические расчеты необходимы для решения очень важного вопроса, встающего перед исследователями ранней истории древнерусского христианства: почему Ольга не смогла воспитать своего сына в духе если не преданности новой религии, то по крайней мере терпимости к ней? Более того, почему она, став христианкой, не окрестила — пусть бы тайно — малолетнего ребенка?

В свете сказанного возникшее недоумение получает вполне удовлетворительное разъяснение. Если принять, что Святослав родился около 935 г., а Ольга крестилась в 944 г., то к моменту крещения Святославу шел десятый год. То есть он был подростком, способным если не по собственной воле решать личные дела, то хотя бы оказать сопротивление чужой воле. Его верность язычеству толковали как проявление безразличия, подчеркнутого страхом дискредитировать себя в глазах сподвижников: ”а дружина моя сему смеяти начнуть”.

В действительности все было намного сложнее. Начать с того, что объяснение поступков, вложенное в уста Святослава, для второй половины Х в. выглядит весьма фальшиво. При Игоре христианская партия в Киеве оказывала большое влияние на государственные дела. Тем более после 944 г., в правление православной Ольги, которая прочно держала в своих руках всю власть. Славянская часть дружины в большинстве своем тяготела к новой вере, чему в значительной степени Ольга была обязана прочностью своего положения (даже при взрослом сыне).

Однако наличие антихристианской оппозиции вновь сыграло деструктивную роль. Кому-то было выгодно вырастить из Святослава убежденного противника тех сил, на которые опиралась его мать. Сделать это было не очень трудно, если учесть сложность положения Руси в середине 40-х годов Х в. Святослав вырос врагом новой религии, пронесшим через всю свою недолгую жизнь нехитрую идейную платформу, суть которой заключалась в утверждении приоритета воли (в данном случае – меча) над всем остальным.

Одним из конкретных проявлений антихристианских репрессий, осуществляемых Святославом, является уничтожение церквей. В. Н. Татищев называет среди разрушенных сооружений Софийскую церковь, основанную Ольгой. Такая же судьба постигла и Николаевскую церковь на Аскольдовой могиле.

Сведения о разрушении церквей Святославом подтверждаются и археологически. Речь идет об открытии на Старокиевской горе в Киеве (территория городского некрополя IX — начала Х в.) языческого капища, при сооружении которого использованы остатки каменного сооружения с фресковой росписью. Таким сооружением могла быть только раннехристианская церковь, наиболее правдоподобно — ротонда, построенная в довладимирское время (после 972 г. киевские церкви уничтожению не подвергались). Важно, что вблизи капища действительно открыты остатки ротонды начала XIII в., причем в руинах сооружения найден строительный материал (плинфа) Х в.

Очевидно, первая ротонда была разрушена, а позже на ее месте построена новая где-то на рубеже XII—XIII вв. Уничтожение старой могло произойти только в период второго Святославова террора — между 969 и 972 гг.

Но, отмечая антихристианство Святослава, мы не можем не сказать о том, что этот отважный и талантливый полководец средневековья дал Руси высокий идеал воинского поведения. Вот зафиксированная Начальной летописью его знаменитая речь, обращенная к своим воинам: “Уже нам некамо ся дети, волею и неволею стати противу; да не посрамим земли Руские, но ляжем костьми, мертвый бо срама не имам. Аще ли побегнем,— срам имам. Не имам убежати, но станем крепко, аз же пред вами пойду: аще моя глава ляжеть, то промыслите собою”.

Когда-то ученики средних школ России учили эту речь наизусть, воспринимая и ее рыцарственный смысл и красоту русской речи, как, впрочем, учили и другие речи Святослава или знаменитую характеристику, данную ему летописцем: “...легко ходя, аки пардус (гепард), войны многи творяше. Ходя, воз по собе не возяше, ни котла, ни мяс варя, но потонку изрезав конину ли зверину ли или говядину на углех испек ядяше, ни шатра имяше, но подклад постлав и седло в головах; тако же и прочии вои его веси бяху. И посылаше к странам глаголя: „Хочю на вы ити"”.

По словам Д. С. Лихачева, этот идеал княжеского поведения: беззаветная преданность своей стране, презрение к смерти в бою, демократизм и спартанский образ жизни, прямота в обращения даже к врагу — все это оставалось и после принятия христианства и наложило особый отпечаток на рассказы о христианских подвижниках. В Изборнике 1076 года — книге, специально написанной для князя, который мог ее брать с собой в походы для нравоучительного чтения,— есть такие строки: “...красота воину оружие и кораблю ветрила (паруса), тако и праведнику почитание книжное”. Праведник сравнивается с воином! Независимо от того, где и когда написан этот текст, он характеризует и высокую русскую воинскую мораль.

Мы не можем забывать и о том, что именно благодаря Святославу была устранена главная опасность, угрожавшая в то время не только Руси, но и зарождавшейся в ней христианской Церкви – Хазарский каганат. Опыт успешной иудаизации тюрско-хазарской верхушки говорит о том, что духовные правители каганата (хаберы) смотрели и на киевских князей, данников Хазарии, как на объект религиозного обращения. Святослав не сумел повернуть русскую историю вспять – к язычеству, но он, как некогда римляне-язычники Карфаген, разгромил могучий Хазарский каганат без остатка, прогнав не только кагана и каганбека (правителя-иудея), но и хаберов-талмудистов. Не знаю, сыграло ли это событие решающее роль в окончательном выборе Русью Веры, но, во всяком случае, обеспечило свободный ее выбор, без военно-политического давления извне. Так что объективно полководческие подвиги язычника Святослава способствовали делу Крещения Руси.

КНЯЗЬ ЯРОПОЛК

Если Ольга не смогла обратить в христианство своего сына, то совсем иным было положение ее внуков, в частности самого старшего из них — Ярополка. Родился он где-то в начале 50-х годов, когда Ольга уже была христианкой. Святослав, занятый военными делами, мало внимания уделял семье и большую часть времени проводил в чужих краях. Поэтому старая княгиня, постоянно проживая в Киеве, воспитывала внуков по своему разумению.

Откуда происходила законная жена Святослава — мать Ярополка и Олега — нам не известно. Летописи сообщают только о происхождении младшего Святославича — «бастарда» Владимира. Поскольку летописные предания (в частности, о Рогнеде) противопоставляют будущего просветителя его братьям, ясно, что двое старших сыновей Святослава родились в законном браке.

В. Н. Татищев утверждает, что мать Ярополка была венгерской принцессой. Названное историком имя — Предслава — является чистой воды догадкой, которая базируется на преамбуле договора 944 г. Однако сыну Игоря и Ольги к моменту заключения этого договора еще не было и десяти; таким образом, его жена (даже будущая) не могла самостоятельно действовать из-за своего малолетства. И все же тезис относительно происхождения матери Ярополка заслуживает внимания. Для нас он приобретает особое значение: если жена Святослава действительно происходила из Венгрии, то, скорее всего, принадлежала к христианскому вероисповеданию: к середине Х в. новая вера стала там господствующей. В частности, король Гейза Великий (современник Ольги и Святослава) крестился в Константинополе по греческому обряду — невзирая на то что в это время в Венгрии взяла верх проримская партия.

Следовательно, мать Ярополка, будучи христианкой, выступала союзницей Ольги. Неудивительно, что мальчик воспитывался в христианской вере. Его христианские симпатии засвидетельствованы В. Н. Татищевым: он подчеркивает ”кротость, благонравие и любовь к христианам” и ”склонность к христианству”.

Женой старшего Святославича была гречанка, то есть византийская (по другим сведениям — болгарская) принцесса. Ее принадлежность к христианству засвидетельствована источниками, называющими ее ”расстриженной монахиней”. Наиболее правдоподобно, что невест для Святослава и его законных сыновей выбирала сама Ольга. Выбор ее определялся как политико-династическими, так и религиозными соображениями.

Ярополк, по всем данным, был среди древнерусских князей человеком новой генерации. Позднее появится плеяда правителей с повышенным интересом к духовной и интеллектуальной деятельности: просветитель в широком понимании этого слова Ярослав Мудрый, полиглот Всеволод Ярославич, философ и публицист Владимир Мономах, его сын Мстислав, принимавший участие в составлении летописей, библиофил и основатель школ Роман Ростиславич, любитель архитектуры Рюрик Ростиславич и т. д.

Ярополк отличался от своих предшественников именно вниманием к духовной жизни, его ”любовь к христианам” подчеркнута не случайно. При Ярополке на Руси восстановлено летописание, исчезнувшее после переворота 882 г. Отсюда же его тяга к культурным странам — Византии, Болгарии и западным (”католическим”) государствам. Все это в глазах деятелей того времени типа Свенельда, Добрыни, Блуда и подобных выглядело опасным чудачеством.

В литературе живо обсуждался вопрос, был Ярополк христианином или же ограничивался только симпатией к новой вере. Часть исследователей склонялась к первому варианту. Серьезным подтверждением в пользу этой мысли является точная дата смерти Ярополка (11 июня), названная Иаковом Мнихом. Она могла быть позаимствована только из церковных документов (синодика или помянника); отсюда автоматически вытекает принадлежность Ярополка к христианской церкви.

Большинство исследователей, однако, отрицают это, ссылаясь на молчание источников. Интересно, что В. Н. Татищев тоже не нашел каких-либо данных относительно Крещения молодого князя.

Главной ошибкой исследователей прошлого является их убежденность в том, что все древнерусские правители довладимировых времен могли стать христианами только достигнув совершеннолетия, в результате сознательно принятого решения. Эта предпосылка совершенно неверна. Ярополка она во всяком случае не касается. В источниках действительно отсутствуют сведения относительно обращения Святославичей в зрелом возрасте. Но если они были крещены еще в колыбели, то в повторном акте не было необходимости. Следовательно, язычниками оба княжича не были никогда, и упоминать специально об обряде Крещения также не имело никакого смысла.

Трудно представить, что княгиня Ольга, очень любившая отважного Святослава и, вероятно, как всякая женщина, еще более любившая внуков, могла обречь их бессмертную душу на вечный огонь, уготованный некрещеным на том свете (а они могли не дожить до сознательного обращения!). Если она оказалась бессильной спасти сына, упорствовавшего в своем язычестве, и утешалась только надеждой: ”Аще Богъ въсхощеть помиловати роду моего и земли Русьськые, да възложит имь на серце, обратитися къ Богу, яко же и мне Богь дарова”, то с младенцем, оставленным на ее попечение, она могла действовать решительнее. Да и акт Крещения маленького Ярополка мог состояться тайно от отца и его окружения (как это сплошь и рядом делали бабушки в советские времена), но в этом не было необходимости. ”Аще кто хотяше креститися, не браняху...”, — эти летописные слова, отнесенные к малолетним Святославичам, могут объяснить странную грамматическую структуру предложения. Объектом, очевидно, является сам Святослав и его дружина, противопоставленные Ольге, Ярополку и Олегу. Возможно, в изложении, дошедшем до нас, сделана купюра текста, посвященного Святославовым потомкам.

Может возникнуть вопрос, почему Святослав, настроенный враждебно относительно христиан, оставил престол сыну-христианину. Во-первых, у него не было другого выбора, поскольку Олег также был христианином, а маленький Владимир не считался законным наследником. Во-вторых, воинственный князь привык оставлять Киев на христианку Ольгу. В-третьих, Ярополк был посажен на киевский стол только на время военного похода еще при жизни Ольги. Поворот в действиях Святослава и начало второго антихристианского террора произошли позднее, во время пребывания великого князя в Болгарии, когда его сын-христианин уже выполнял обязанности Киевского князя.

Может быть, Ярополку и суждено было совершить окончательное Крещение Руси, но его княжение продолжалось недолго.

 

РОЛЬ РЮРИКОВИЧЕЙ В ИСТОРИИ РУСИ

Роль первых Рюриковичей в деле Крещения Руси на страницах этой книги оценивалась неоднозначно. Тем не менее, «русская государственность» и «династия Рюриковичей» – неразделимые, по сути, понятия. Что бы ни говорили о корнях этой династии, о причинах ее появления, о том, насколько она была чужеродна или, напротив, органична для восточнославянских племен, факт остается фактом: именно Рюриковичи стояли у истоков Русского государства.

Кстати, о «русах», которым, по утверждению многих исследователей, Русь обязана своим названием. Не совсем ясно, на чем основано предположение авторов «норманнской теории», что это племя было норманнским, т. е. германо-скандинавским. В «Повести временных лет» о призвании варяжских князей (а «варяг», как говорил Л. Н. Гумилев, это не национальность, а профессия) сказано так: «И пошли за море к варягам, к руси. Те варяги назывались русью подобно тому, как другие называются свеи (шведы. А.В.), а иные норманы и англы, а еще иные готландцы, - вот так и эти назывались». Заметьте: пресловутые норманны названы Нестором-летописцем «другими», то есть вовсе не теми, кто пришел в 862 году «княжити» в Новгороде, Белоозере и Изборске. Все это совпадает с мнением средневековых европейских авторов, считавших Рюрика (по одной из версий, Рёрика Ютландского, земляка и одного из предков Амлета, прототипа шекспировского Гамлета) и его династию не шведами, не немцами, не готами (готландцами), а потомками древнего народа ругов. Имел ли он отношение к славянам – ученым еще предстоит выяснить. Зато установлено точно, что на острове в Балтике с названием Рюген жили именно славяне. Есть еще «прусская теория» возникновения Рюриковичей, согласно которой и Рюрик, и «русы» происходили из балтийского племени пруссов. Но они, как известно, не имели никакого отношения к германцам, зато, судя по этимологическому анализу языка древних пруссов, были близки славянам.

Не забудем также, что в 862 году речь шла о призвании варяжского князя Рюрика в Новгород, что являлось делом обычным для этого города-республики, на протяжении всей своей истории призывавшего для правления чужих князей. Но это не дает никаких оснований считать Русь IX – начала Х вв. «варяжской вотчиной». Если так называемые русы-норманны, существование которых еще никто не доказал, подчинили себе восточных славян, то почему варяги не навязали нам свой язык – первый признак подчинения – и обычаи? А вот в шведском языке, например, мы без труда обнаружим следы нашего влияния: там прилагательные имеют суффикс «ск» и на славянский лад склоняются, чего нет ни в одном из современных языков германской группы. Несомненно и то, что шведы приняли христианство по примеру Руси. Вслед за Западной Европой они этого не сделали.

Можно ли говорить о Рюриковичах как об «иностранной династии», если уже внук Рюрика, легендарный полководец князь Святослав, носил славянское имя и был по образу жизни славянином? Эдак получится, что и французские Меровинги и Каролинги были «иностранными династиями», поскольку происходили не из коренного населения, галлов, а из германского племени франков. А как вам нравится название Нормандия? Оно недвусмысленно говорит о том, кому некогда принадлежала эта французская провинция – норманнам. Тем самым норманнам, которые якобы стояли у истоков русской государственности. Между тем, нам точно известно, кто стоял у истоков государственности английской. Это было германское племя англов. Они вместе с саксами, ютами и фризами вторглись в V–VI  вв. новой эры с Ютландского полуострова на территорию Британии и уничтожили, вытеснили с острова большую часть его коренного населения – кельтского племени бриттов, а остальных подчинили себе. В свою очередь, англосаксов разбил в 1066 году норманн Вильгельм, герцог Нормандии, и объявил себя английским королем. Именно Вильгельм I Завоеватель и считается создателем централизованного английского государства. Несамостоятельность британской государственности можно легко обнаружить даже на лингвистическом уровне. Например, англичане считаются родоначальниками парламентаризма. Но английское слово «parliament» – французского происхождения, даже старо-французского, потому что формы «parlier» (много говорить) в современном французском уже не существует (применяется «parler», – и, соответственно «parlement»). Отчего же англичане выбрали именно «parliament» для названия своего представительного органа? Очень просто: это слово привезли им норманны из Франции, где оно в XI веке (и много позже) означало – парижский суд высшей инстанции. Свой же представительный орган французы назвали впоследствии иначе – Генеральные Штаты. И вот норманны, видимо, подарили англосаксам этот «parliament», не разобравшись толком, судебная или представительная это власть. Собираются, дескать, франкские вожди и решают сообща важные дела – вот и вы решайте. Так и родился английский парламентаризм. Воистину, от великого до смешного – один шаг…

А теперь попытайтесь найти в древнерусской истории, культуре, языке, топонимике следы подобного же влияния варягов! Но самое главное не в этом. Рюриковичи способствовали укреплению и развитию коренного населения Киевской Руси – восточных славян, а вот англосаксонские и франкские короли оттеснили коренное население Британии и Галлии – кельтов на обочину истории и даже жизни.

Говорят еще, что первые Рюриковичи были вассалами, данниками иудейской верхушки Хазарского каганата. Однако Л. Н. Гумилев и другие сторонники этой версии забывают, что, согласно Несторовой летописи, поляне платили хазарам дань задолго до появления Аскольда и Дира, а северяне и вятичи – до призвания Рюрика. К тому же, внук Рюрика Святослав и разгромил без остатка этот Хазарский каганат. Это, я полагаю, имеет большее значение для истории, чем тот факт, что Рюриковичи, накапливая силы, платили в течение нескольких десятилетий хазарам дань.

При всей противоречивости политики первых Рюриковичей, именно они привели Русь к христианству, что навсегда делает эту династию священной в сознании русских, украинцев, белорусов. Утверждения, что христианизация лишила русичей этнической и религиозной неповторимости или, как еще говорят, автохтонности, абсурдны. Вспомним тех же бриттов и галлов: язычество не помогло им сохраниться в качестве независимой этнической общности.

К XI веку в Европе появилось новое могучее христианское государство – Великое княжество Киевское. Оно контролировало торговые пути «из варяг в греки», и «из варяг в персы», и восточноевропейский отрезок Великого Шелкового пути, прежде «оседланный» хазарами. Киев того времени был одним из крупнейших и богатых городов мира, чего никак не скажешь о тогдашнем Париже или Лондоне. Любой европейский королевский двор считал за честь породниться с Рюриковичами, которые, между тем, ни королями, ни царями себя не называли.

Но находившийся выше днепровских порогов, плохо связанный дорогами с городами страны на западе, юге и востоке, Киев, «мать городов русских», мало годился для столицы государства. Уже Святослав хотел перенести столицу в Переяславец-на-Дунае.

Задолго до Батыева нашествия Рюриковичи создали в глухих лесах Восточной Руси «запасные центры» русской государственности и культуры – Суздаль, Владимир, Москву, Переславль–Залесский. Рейтенфельс, который, как мы имеем основания предполагать, читал не дошедшие до нас древние летописи, писал в «Сказании о Московии» (кн. 1, гл. 3), что Владимир на Клязьме основал не Владимир II Мономах в 1108 году, как принято считать в нашей исторической науке, а Владимир Святой на рубеже IX и Х веков и «определил ему быть царским местопребыванием, находя, что здесь – средоточие всего царства и земля богата плодами всякого рода, хотя в 1001 году при Ярославе царский Двор снова, как бы после временного изгнания, вернулся в Киев». Ярослав Мудрый, конечно, не мог править в 1001 году, потому что Владимир I умер только 1015-м. Но мнение о том, что именно Владимир Святой построил Владимир на Клязьме и перенес в него столицу, было, по-видимому, весьма распространено в России XVII века. Так, в записках австрийца Августина фон Мейерберга «Путешествие в Московию», написанных раньше (1662), чем «Сказания о Московии» Рейтенфельса (1676), и опубликованных лишь в 1820 году (так что Рейтенфельс их не читал), сказано: «Володимирское княжество между Волгою и Окою замечательно плодородною почвой и названием города, построенного рожденным вне брака Владимиром на реке Клязьме, которая, по соединению с Окою, в 60 верстах оттуда, становится судоходною. Володимир укрепил его деревянным детинцем и, покинувши Киев, хотел сделать местопребыванием великих князей русских».

Мы не будем обсуждать сообщения Мейерберга и Рейтенфельса об основании Владимира на Клязьме, поскольку не знаем источников, на которые они опирались, но отметим, что движение русов на восток, к Волге, к будущей Москве стало фактом еще при великом князе Владимире.

 

ВЕЛИКИЙ КНЯЗЬ ВЛАДИМИР ДО КРЕЩЕНИЯ

Жизнь великого князя Киевского Владимира четко делится на два периода - до и после Крещения. Первый период был коротким (до 25-летнего возраста). Это время Владимир жил, как язычник. Но в это же время совершалась в нем великая духовная метаморфоза. Во второй период, после своего обращения, как писал в работе «Святой равноапостольный князь Владимир и Крещение Руси» епископ Александр (Милеант), Владимир, как отец, заботится о духовном и материальном благе своего православного отечества.

Родился князь Владимир в 963 году. Отцом его, как уже говорилось, был великий древнерусский полководец Святослав Игоревич - внук Рюрика. Матерью князя Владимира была Малуша Малковна, дочь влиятельного славянина из города Любеча. Она не была "воженой," т.е. законной женой князя Святослава Игоревича. Малуша была ключницей княгини Ольги, то есть хранительницей мехов, серебра, монет и прочих драгоценностей правящей Ольги. Став наложницей молодого наследника князя Святослава, она сохраняла свое положение при дворе Ольги, родила будущего князя Владимира и воспитала его при дворе, стараясь подчеркнуть его княжеское происхождение. В этом ей помогал ее брат Добрыня Малкович - воевода при дворе княгини Ольги, фигура историческая, а не былинная. Положение наложниц князя в то время не было постыдным ни для наложниц, ни для князей.

Можно думать, что влияние воеводы Добрыни, славянина, было велико и среди славянского населения и славянских городов, и что он был мудрым человеком. Когда после смерти княгини Ольги Святослав Игоревич стал княжить на Руси и Новгородские посланцы пришли к нему просить дать им в Новгород кого-нибудь из его сыновей для управления городом "в князья Новгородские", то князь Святослав отказался дать двух старших - Ярополка и Олега, которых уже назначил в другие города. Тогда новгородцы попросили дать им в князья Владимира, на что Святослав ответил: "Этого берите, если хотите". Новгородцы согласились. Князю Владимиру было тогда семь лет, и к нему опекуном был приставлен воевода Добрыня (Малкович).

Княгиня Ольга, бабушка Владимира, в ту пору уже была христианкой. Можно полагать, что и люди ее окружающие, в том числе и ключница Малуша (Малковна), были христианами. Княгиня Ольга скончалась, как мы помним, в 969 г. Ее мощи были обретены нетленными при князе Владимире и были положены в Десятинной церкви. Это был первый случай открытия мощей на Руси. Впоследствии, Бог чудесами прославил мощи святой княгин Ольги и она была причислена к лику святых. Можно предположить, что князь Владимир еще с детства познакомился с христианством, и что влияние его бабушка, княгини Ольги, помогло ему в формировании христианского мировоззрения. Был ли христианином воевода Добрыня - неизвестно, но, как показали дальнейшие события, он был, что называется, «славянофилом» и влиял в этом отношении на своего подопечного.

После гибели князя Святослава юный Ярополк (которого опекали воеводы Свенельд и Блуд, вероятно - варяги) двинулся походом на своего брата Олега, и в сражении у города Овруча Олег погиб. Тогда Ярополк пошел на Новгород. Совершенно ясно, что он хотел княжить единолично, без конкурентов. Владимиру в это время исполнилось всего 12 лет, и Добрыня увез его "за море" (вероятно, в теперешнюю Швецию), к тамошним родственникам Святослава. Они оставались там три года. Потом Владимир возвратился в Новгород с нанятыми варягами и прогнал оттуда ставленников Ярополка.

Назревала война с Киевом, и Добрыня, руководствуясь планом посадить в Киеве князя Владимира, искал союза и дружбы с князем Рогвольдом, варягом, сидевшим в Полоцке на Двине. Туда он отправил послов просить дочь Рогвольда, Рогнеду, в жены Владимиру. Для предстоящего столкновения с Киевом, чтобы избежать опасности с фланга, дружба с Полоцком была необходима. В то же время и, вероятно, по тем же мотивам, Ярополк тоже попросил руки Рогнеды (Ярополку исполнилось тогда 19 лет, а Владимиру - 15).

Вскоре послы из Полоцка вернулись и принесли Добрыне и Владимиру гордый и оскорбительный ответ Рогнеды. Она сказала, что хочет быть женой Ярополка и "не хочу разути рабынича" (слова взяты из летописи). По обычаю того времени, после венчального обряда - "вожения" - жене полагалось разуть своего мужа. Слово "рабынич" - оскорбление, так как мать Владимира была славянкой и "невоженной" женой князя Святослава.

Такой ответ Рогвольда и Рогнеды показал Добрыне, что в предстоящем конфликте с Киевом Рогвольд находится на стороне Ярополка. Добрыня принял мгновенное решение. Он неожиданно и молниеносно нападает на Полоцк, берет его и разоряет и, по его повелению, в присутствии связанного Рогвольда, Рогнеда становится женой Владимира. Не теряя времени, Добрыня с Владимиром, с новгородской дружиной и наемными варягами идут на Киев и на Ярополка. Ярополк запирается в городке Родня, на речке Рси, притоке Днепра. После почти двухлетней осады, Ярополк и его советники принимают условия сдачи, продиктованные Владимиром и Добрыней: голод заставил их сделать это. Сразу после сдачи Родни, Ярополк погибает при загадочных обстоятельствах, якобы убитый двумя варягами, бывшими в засаде. Владимир становится единовластным князем на Руси и скоро назначает Добрыню посадником в Новгород.

В первые годы своего единоличного правления великий Владимир ничего резко не менял в жизни страны. Язычеству он скорей покровительствовал и, на удивление христиан, даже воздвигал новых истуканов. Для молодого князя, только что закончившего двухлетнюю войну со старшим братом, так поступать было естественно. Если он и склонялся к христианству, то все же ему предстояло прежде освоиться с новым положением в Киеве, наладить взаимоотношения с другими городами и со славянскими племенами между Киевом и Новгородом. Новгородская дружина и варяги были язычниками. Владимиру предстояло собрать вокруг себя доверенных лиц и помощников в государственных делах, на которых можно было бы опереться при проведении в жизнь каких-либо реформ. В вопросах религии существовала, вероятно, каста почитаемых жрецов, языческие традиции, обряды поклонения идолам и упрямые последователи старой религии. Мог ли новый, молодой и пришедший из Новгорода князь сразу переделать все! Тем более что, носителям власти полагалось определенное поведение, включая многоженство, а обычаи тогда много значили в жизни людей.

История говорит, что Владимир в начале своего княжения покровительствовал идолопоклонству и имел 6 "воженных" жен и несколько сот простых наложниц. Но поддался ли он искушению богатством, неограниченными возможностями и беспредельной властью? Нет, все это не пленяло его. Первые годы его правления проходили в походах: поход на Польшу и победа под Перемышлем; поход на вятичей и присоединение земель вокруг Оки; поход на ятвягов и присоединение земель по Неману. Висела над князем и оборона от печенегов, сидевших в южных степях. Шла торговля с севером и югом по речным системам "из варяг в греки" и "из варяг в персы".

Победы и военные успехи, несомненно, подняли престиж молодого князя Владимира. Победы окрыляют народ и создают ореол славы вокруг вождя.

 

КРЕЩЕНИЕ КНЯЗЯ ВЛАДИМИРА

Оживленная торговля привлекала в Киев гостей из Царьграда, с которыми порой велись религиозные беседы, заставлявшие князя глубже задуматься над духовными вопросами. Из последующих событий надо полагать, что кн. Владимир размышлял о вере, о сути и разнице религиозных учений своего времени, о коренном вопросе: какой Бог истинный и какая вера правильная.

Решение принять православную, греческую веру, по всей вероятности, Владимир принял года за 3 или 4 до 988 года. Непосредственно перед этим Владимиром была предпринята несчастная и кровавая попытка усиления язычества, закончившаяся человеческими жертвоприношениями – убийством толпой в ритуальных целях отца и сына Феодора и Иоанна, христиан-варягов, живших в Киеве. Феодор и Иоанн мужественно приняли мученическую смерть, жертвоприношение совершилось, но ожидаемых Владимиром результатов реформа язычества не принесла. Скорее, наоборот: заняв в ходе междоусобной борьбы за киевский престол антихристианскую позицию, молодой князь поставил себя во враждебные отношения с киевской иерархией. Дальнейшие его мероприятия в сфере религиозной жизни — основание нового языческого пантеона, антихристианский террор, человеческие жертвоприношения — углубляли и без того достаточно острый конфликт.

Решение Владимира порвать с язычеством было обдуманное, трезвое, с анализом других доминирующих тогда религий, с полным пониманием, что христианство является единственной полноценной и справедливой религией, отвечающей глубоким запросам славянской души. В этом решении, в этом логичном и практическом анализе преимуществ христианства и выявилась первая заслуга великого князя Владимира.

Но принятие новой веры было таким важным событием, что Владимир не хотел его проводить в жизнь одним своим распоряжением. Для успеха дела необходимо было, чтобы его ближайшие помощники, да и весь народ убедились, какая вера лучше. С этой целью Владимир решил отправить послов в разные страны: к иудеям, мусульманам и христианам-католикам, чтобы увидели на месте, как там молятся и как каждая религия влияет на жизнь народа. Он хотел, чтобы люди поняли, что окончательная перемена веры – это не мимолетная воля князя, а плод его глубоких и долгих дум, совещаний князя с дружинниками и многими знатными и достойными людьми... Так князь Владимир и сделал. Дальнейшие события показали, что отправка послов в разные страны для сравнения вер и приглашение посланцев в Киев было правильным решением Владимира, и в этом его вторая заслуга.

Веры рассмотрены, выбор сделан: принять христианство от греков, из Царьграда! Но действовать надо осторожно, чтобы греки не стали злоупотреблять своим преимуществом над нами. Как же поступить?.. Если бы Владимир на сестре царей Константина и Василия, тогда бы породнился с обоими цареградскими царями, стал бы им братом. А в «Священной Римской империи» правила тогда другая сестра Василия и Константина – Феофано. Ее муж, Оттон Второй, умер, а она правила за малолетнего сына, императора Оттона Третьего. Женившись на царевне Анне, Владимир породнился бы сразу с тремя царями и возвел Русскую Землю на высоту Царства. Тогда бы и православному Востоку, и католическому Западу пришлось бы считаться с Русью.

Здесь надо упомянуть, что за год до Крещения Руси, в Византии, в Малой Азии, вспыхнуло восстание Фоки Варды. По просьбе царей Василия и Константина Владимир отправил из Киева на помощь грекам шеститысячный отряд варягов. Этим он, по сути, спас царей и легко освободился от ненужных теперь Киеву наемников. Условились, что в благодарность за оказанную услугу цари выдадут за князя Владимира сестру Анну.

Но, когда речь зашла о брачных послах, Константин и Василий пошли на попятную. Несмотря на оказанную Владимиром помощь, императоры не хотели выдавать сестру за киевского князя. Пришлось князю, чтобы напомнить Василию и Константину об их обязательствах, пойти походом на Корсунь (крымский Херсонес), осадить и взять эту крепость.

Летопись говорит, что цари требовали от князя Владимира креститься, но А. В. Карташев считает, что князь крестился еще за три года до корсунской войны. Исходя из одного фрагмента в ПВЛ («се же, не сведуще право, глаголют, яко крестился есть в Кiеве. Инiи же реша: в Василеве. Друзiи же инако скажуть»), Карташев предполагает, что Крещение Владимира произошло в Василеве (Василькове), загородной резиденции-крепости Владимира в 36 верстах к юго-западу от Киева на речке Стугне. Основания для этого ему дают не только зафиксированный в ПВЛ факт «инаких» мнений, но и отрывок из похвалы князю Владимиру русского духовного писателя XI в. Иакова Мниха: «По святом же крещении поживе блаженный князь Володимер 28 лет. На другое лето по крещении к порогам ходи (здесь и далее выделено А. В. Карташевым. – А.В.). На третье лето Корсунь город взя. На четвертое лето церковь камену Святыя Богородицы заложи».

«Из этих дат Иакова, – пишет Карташев в «Очерках по истории Русской Церкви», – вытекают хронологические выводы для исправления искаженной хронологии летописной «Повести». О дате смерти князя Владимира нет споров. Она падает у всех согласно на 1015 г. По дате Иакова Владимир по крещении прожил 28 лет. Вычитая 28 из 1015 получаем 987. Это – год личного крещения Владимиру по мниху Иакову. Тот же год для крещения Владимира дает нам и преп. Нестор в житии Бориса и Глеба. (…) Итак, по свидетельству писателей XI века, близких ко времени князя Владимира, последний лично крестился еще в 987 г. и, вероятно, у себя дома, в Василеве. А Корсунь город взял «на третье лето по крещении», т. е. минимально «через другой год в третий», в 989 г. Следовательно, крещение киевлян не могло совершиться в 988 г., а лишь позже взятия Корсуня, т. е. или в 990 или 991 г.г.».

Основания для такого мнения дают и зарубежные источники того времени. К их числу принадлежит, в частности, исландская сага об Олафе Тригвисоне, где речь идет и о Крещении Киевского князя.

Олаф — сын Тригви — личность историческая. Он жил в конце Х в., занимая норвежский престол с 995 до 1000 г., и действительно был современником Владимира Святославича. С его именем связываются некоторые мероприятия, направленные на утверждение христианства в скандинавских странах. Однако его не следует путать с Олафом Святым — действительным просветителем Норвегии, который действовал в XI в. Пребывание Тригвисона на Руси, хоть и не засвидетельствовано надежными источниками, представляется вполне вероятным.

Сага, о которой идет речь, помещена в произведении исландского писателя и ученого XIII в. Снори Стурлусона ”Heimskringla”, следовательно, она дошла до нас не в первичном варианте. Согласно ее содержанию, Олаф был сыном викинга Тригви, убитого в 969 г. во время очередной усобицы. Мать героя — Астрида — вынуждена была бежать на чужбину, где родила героя саги. Достигнув совершеннолетия, он при поддержке своего дяди Сигурда, дружинника Владимира Святославича, поступил на службу к Киевскому князю, где прославился многочисленными подвигами. Особым фавором он пользовался у княгини Адлогии, что вызвало зависть у киевских вельмож. Олаф был оклеветан и вынужден был бежать за пределы Руси.

Некоторое время беглец находился в Винланде, где женился на дочери местного конунга Бурислейфа. После смерти жены и кратковременного пребывания в Дании он возвратился на Русь. На второй год он увидел вещий сон, призывавший его к паломничеству в Грецию. Олаф незамедлительно отправился в Константинополь, где крестился и в сопровождении епископа-миссионера Павла возвратился в Киев. Здесь он обратил в христианство сначала Адлогию, а затем самого Владимира. Епископ Павел совершил обряд Крещения, подтвердив пророчество прикованной к кровати матери великого князя, которая предсказала Крещение.

Не видим оснований отрицать реальность отношений между Тригвисоном и Владимиром Святославичем. Вполне возможно, что Олаф был среди тех норманнов, которых молодой Владимир нанял для борьбы против Ярополка Святославича, а позже обратил в своих вассалов. Возможно, Олаф действительно крестился в Константинополе и, возвратившись на Русь, активно пропагандировал новую веру. Определенное влияние он мог оказать и на киевского властителя, который начал осознавать необходимость религиозной реформы.

Однако вернемся к официальной версии. После взятия Корсуни опять начались переговоры с греками, но теперь уже князь Владимир требовал прибытия царевны Анны в Корсунь. Он обещал, что крестится, женится на Анне и только после этого отдаст Корсунь грекам. Цари согласились. Князь Владимир крестился, и дружина также крестилась с ним в Корсуни. Некоторые историки упоминают, что Владимир в Корсуни заболел глазной болезнью и начал слепнуть, но после Крещения чудесно выздоровел. Это чудо окончательно убедило князя в том, что его делу Крещения споспешствуег Господь.

При Крещении князь Владимир был наречен Василием, а его двоюродный брат, сын Добрыни - Константином, по именам греческих царей. После этого Владимир женился на царевне Анне и увез ее в Киев. Задуманный план был исполнен. Теперь можно было приступить к самому важному - Крещению Руси. В это время князю Владимиру было всего 25 лет.

 

ВЛАДИМИРОВО КРЕЩЕНИЕ РУСИ

Уже на пути из Корсуни в Киев князь Владимир показал, как христианство влияет на людей и смягчает характер человека. Отказавшись от многоженства, он отправил дружинников-вестников к каждой своей "воженой" жене объявить, что по христианскому закону ему разрешено иметь только одну жену. Поэтому он всем им дает свободу и позволяет, если они захотят, выйти замуж за любого дружинника.

Это была гуманность неслыханная для тех времен. Тогда обыкновенно "ненужных жен" убивали. Милостивое отношение князя Владимира к женам, конечно, стало сразу же известно в народе. Интересна и другая историческая подробность. Старшая его жена Рогнеда вторично послала ему "гордый" ответ, но теперь смягченный кротостью и смирением. Она велела передать князю, что его милости не приемлет, ни за какого дружинника замуж не выйдет, но и мстить ему не будет, ибо сама она уже христианка и поэтому уйдет в монастырь.  И мать старших сыновей кн. Владимира – Изяслава, Ярослава, Мстислава и дочери Предславы - постриглась в монастырь, приняв имя Анастасия. Надо здесь обратить внимание на то, что уже тогда, при самом Крещении Руси, существовал под Киевом женский монастырь.

Эти два примера (князь Владимир дал свободу женам, а не умертвил их; и Рогнеда, несмотря на незабываемую обиду, не мстила, а кротко пошла в монастырь) показывают, как коренным образом христианство меняет человека и его характер, мысли и желания, и как заставляет его сдерживаться и не поддаваться искушениям.

Вернувшись в Киев, князь Владимир крестил своих детей, и тогда начались регулярные проповеди христианской веры. Проповедовал и сам князь, и греческие священники, особенно из Корсуни, говорившие на славянском языке, и болгарские священники с реки Дуная, и те дружинники, которые уже давно, как Рогнеда, приняли христианство. Говорили, вероятно, о Всемогущем Боге-Творце, о любви к ближнему и ко врагам, и о том, что только христиане, исполняющие заповеди Божии, могут создать и сохранить мир на земле. Говорили, вероятно, и о том, как надо молиться, приводя в пример молитву, данную Иисусом Христом, в которой есть такая просьба, связанная с обещанием: "и остави нам долги наша, якоже и мы оставляем должникам нашим" то есть о необходимости милостиво и с любовью подходить ко всем людям. Говорили, конечно, и о Страшном суде, и об участи грешников в аду… Все эти убежденные проповеди должны были западать в душу людям с духовными исканиями, а таких в русском народе всегда было много.

И вот – свершилось! 27 июля (по официальной хронологии) 988 г. идолы были низвергнуты, изрублены и сожжены, а главный из них – Перун – был привязан к хвосту лошади и стащен к реке. По дороге его били палками, а потом сбросили в Днепр, и течение его унесло. После этого князь объявил: "Если кто, богатый или бедный, нищий или раб, не окажется завтра на реке, тот будет против меня".

"И утром вышел Владимир со священниками на Днепр. И собралось людей без числа: вошли в воду и стояли, одни по шею, другие по грудь, дети же у берега, другие же держали детей; уже крестившиеся ходили около них, а священники, стоя, творили молитвы. И надо было видеть радость на небесах и на земле о спасении стольких душ". Так описывает летопись это великое событие.

За первые три года вера Христова была распространена по всему "великому пути из варяг в греки" и протянулась много далее: на Верхнюю Волгу и к Ростову и Суздалю. Не везде, конечно, Крещение происходило гладко, тем более что, принуждения не было. В Новгороде уже года через два язычники восстали, была разрушена церковь и убито несколько христиан. Добрыня и Путята подавили мятеж. Это был единственный случай применения силы.

 

ЗНАЧЕНИЕ ВЛАДИМИРОВА КРЕЩЕНИЯ

Далеко не во всех странах принятие христианства проходило почти бескровно, как на Руси. В Норвегии оно вызвало гражданскую войну, в которой погиб Олаф Святой. Случилось это уже в княжение Ярослава Мудрого. В Польше вспыхивали мятежи, которые Киев помогал подавлять. Туда, на помощь королю Казимиру против повстанца Моислава, дважды ходил Ярослав Мудрый в 1041 и 1047 гг.

Годы от Владимирова Крещения Руси (независимо от того, когда оно состоялось: в 988, 990 или 991 году) до смерти Владимира в 1015 г. были годами небывалого благополучия народа и государства. Славянские племена, подчиненные единому князю и объединенные проповедью христианства, призывавшего к любви друг к другу, жили в мире. Сыновья князя Владимира подрастали, и отец давал каждому из них в княжение какой-нибудь город и земли вокруг в удел; сам же он принял титул Великого князя и ему были подчинены все удельные князья.

Сыновей у Владимира было 12. Старший, рожденный до брака с Рогнедой, Вышеслав, княжил в Новгороде, а посадником там был Константин - двоюродный брат Владимира и его близкий сотрудник в деле принятия христианства. И в дальнейшие времена старший сын великого князя посылался на княжение в Новгород, который в то время был самым важным городом после Киева. Второй сын, Изяслав, первенец Рогнеды, княжил в Полоцке, в бывших землях его деда Рогвольда. В Турове сидел Святополк. Он был сын той красавицы гречанки, которая сначала была женой князя Ярополка, а после его гибели  стала женой князя Владимира.

Хромой от рождения Ярослав, будущий "Мудрый", сын Рогнеды, «сидел» в Ростове. Святослав княжил в земле Древлянской. Мстислав, тоже Рогнедин сын, управлял далеким краем Тмутараканским и там сыскал себе славу. Всеволод сидел на Волынм, Судислав в Пскове, Станислав в Смоленске, а Позвизд, Борис и Глеб по молодости поздно получили уделы. Известно, что Глеб сел в Муроме, а Бориса, которого великий князь очень любил, он держал при себе.

В эти годы Русь крепла. Строились храмы, при которых возникали школы. Именно при князе Владимире, как писал Д. С. Лихачев, важной христианской добродетелью стала образованность. После Крещения Руси Владимир, как о том свидетельствует Начальная летопись, “… нача поимати у нарочитые чади (то есть у лиц привилегированного сословия) дети и даяти нача на учение книжное”. Строки эти вызывали различные догадки, где проводилось это “учение книжное”, были ли это школы и какого типа, но ясно одно: “учение книжное” стало предметом государственной заботы.

Наконец, другой христианской добродетелью, с точки зрения Владимира, явилось милосердие богатых по отношению к бедным и убогим. Крестившись, Владимир стал прежде всего заботиться о больных и бедных. Согласно летописи, Владимир “повеле всякому нищему и убогому приходити на двор княжь и взимати всяку потребу, питье и яденье, и от схотьниц кунами (деньгами)”. А тем, кто не мог приходить, немощным и больным, развозить припасы по дворам. Если эта его забота и была в какой-то мере ограничена Киевом или даже частью Киева, то и тогда рассказ летописца чрезвычайно важен, ибо показывает, что именно считал летописец самым важным в христианстве, а вместе с ним и большинство его читателей и переписывателей текста — милосердие, доброту. Обычная щедрость становилась милосердием. Это различные акты, ибо акт добродеяния переносился с человека дающего на тех, кому давалось, а это и было христианским милосердием.

Согласно  Д. С. Лихачеву, язычество на Руси было представлено не столько высшими богами, сколько слоем верований, регулировавших трудовую деятельность по сезонному годовому кругу: весенних, летних, осенних и зимних. Эти верования превращали труд в праздник и воспитывали столь необходимые в земледельческом труде любовь и уважение к земле. Здесь христианство быстро примирилось с язычеством, вернее, с его этикой, нравственными устоями крестьянского труда.

Язычество не было единым. В нем была “высшая” мифология, связанная с основными богами, которых хотел объединить Владимир еще до принятия христианства, устраивая свой пантеон “вне двора теремного”, и мифология “низшая”, состоявшая главным образом в связи с верованиями земледельческого характера и воспитывавшая в людях нравственное отношение к земле и друг к другу.

Первый круг верований был решительно отброшен Владимиром, а идолы ниспровержены и спущены в реки — как в Киеве, так и в Новгороде. Однако второй круг верований стал христианизоваться и приобретать оттенки христианской нравственности.

Оставались, в частности, в разных частях Руси крестьянские «помочи», или «толока», — общий труд, совершаемый всей крестьянской общиной. В языческой, дофеодальной деревне помочи совершались как обычай общей сельской работы. В христианской (крестьянской) деревне помочи стали формой коллективной помощи бедным семьям — семьям, лишившимся главы, нетрудоспособным, сиротам и т. д. Нравственный смысл, заключенный в помочах, усилился в христианизованной сельской общине. Замечательно, что помочи совершались как праздник, носили веселый характер, сопровождались шутками, остротами, иногда состязаниями, общими пирами. Таким образок, с крестьянской помощи малоимущим семьям снимался весь обидный характер: со стороны соседей помочи совершались не как милостыня и жертва, унижавшие тех, кому помогали, а как веселый обычай, доставлявший радость всем участникам. На помочи люди, сознавая важность совершаемого, выходили в праздничных одеждах, лошадей “убирали в лучшую сбрую”.

“Хотя толокою производится работа тяжелая и не особенно приятная, но между тем толока — чистый праздник для всех участников, в особенности для ребят и молодежи”,— сообщал свидетель толоки (или помочей) в Псковской губернии XIX в.

Языческий обычай приобретал этическую христианскую окраску. Христианство смягчало и вбирало в себя и другие языческие обычаи. Так, например, Начальная русская летопись рассказывает о языческом умыкании невест у воды. Этот обычай был связан с культом источников, колодцев, воды вообще. Но с введением христианства верования в воду ослабли, а обычай знакомиться с девушкой, когда она шла с ведрами по воду, остался. У воды совершались и предварительные сговоры девушки с парнем. Так, например, происходит у Григория и Аксиньи в начале «Тихого Дона» Шолохова. Наиболее, может быть, важный пример сохранения и даже приумножения нравственного начала язычества — это культ земли. К земле крестьяне (да не только крестьяне, как показал В. Л. Комарович в работе “Культ рода и земли в княжеской среде XI—XIII веков”) относились как к святыне. Перед началом земледельческих работ просили у земли прощения за то, что “вспарывали ее грудушку” сохою. У земли просили прощения за все свои проступки против нравственности. Даже в XIX веке Раскольников у Достоевского в “Преступлении и наказании” прежде всего публично просит прощения за убийство именно у земли прямо на площади.

Примеров можно привести много. Принятие христианства не отменило низшего слоя язычества, подобно тому как высшая математика не отменила собой элементарной. Нет двух наук в математике, не было двоеверия и в крестьянской среде. Шла постепенная христианизация (наряду с отмиранием) языческих обычаев и обрядов.

Теперь обратимся к одному чрезвычайно важному моменту в акте крещения Руси.

Начальная русская летопись передает красивую легенду об испытании вер Владимиром. Посланные Владимиром послы были у магометан, затем у немцев, служивших свою службу по западному обычаю, и наконец пришли а Царьград к грекам. Последний рассказ послов чрезвычайно значителен, ибо он был наиболее важным основанием для Владимира избрать христианство именно из Византии. Приведем его в переводе на современный русский язык. Послы Владимира пришли в Царьград и явились к царю. “Царь же спросил их — зачем пришли? Они же рассказали ему все. Услышав их рассказ, царь обрадовался и сотворил им честь великую в тот же день. На следующий же день послал к патриарху, так говоря ему: “Пришли русские испытывать веру нашу. Приготовь церковь и клир и сам оденься в святительские ризы, чтобы видели они славу бога нашего”. Услышав об этом, патриарх повелел созвать клир, сотворил по обычаю праздничную службу, и кадила возожгли, и устроили пение и хоры. И пошел с русскими в церковь, и поставили их на лучшем месте, показав им церковную красоту, пение и службу архиерейскую, предстояние дьяконов и рассказав им о служении богу своему. Они же (то есть послы) были в восхищении, дивились и хвалили их службу. И призвали их цари Василий и Константин, и сказали им: “Идите в землю вашу”, и отпустили их с дарами великими и честью. Они же вернулись в землю свою. И созвал князь Владимир бояр своих и старцев и сказал им: “Вот пришли посланные нами мужи, послушаем же все, что было с ними”,— я обратился к послам: "Говорите перед дружиною"”.

Мы опускаем то, что говорили послы о других верах, но вот что сказали они о службе в Царьграде: “и пришли мы в Греческую землю, и ввели нас туда, где служат они богу своему, и не знали — на небе или на земле мы: ибо нет на земле такого зрелища и красоты такой и не знаем, как и рассказать об этом. Знаем мы только, что пребывает там бог с людьми, и служба их лучше, чем во всех других странах, Мы не можем забыть той красоты, ибо каждый человек, если вкусит сладкого, не возьмет потом горького; так и мы не можем уже здесь пребывать в язычестве”.

Вспомним, что испытание вер имело в виду не то, какая вера красивее, а то, какал вера истинная. А главным аргументом истинности веры русские послы объявляют ее красоту. И это не случайно! Именно в силу этого представления о примате художественного начала в церковной и государственной жизни первые русские князья-христиане с таким усердием обстраивают свои города, ставят в них центральные храмы. Вместе с сосудами церковными и иконами Владимир привозит из Корсуни (Херсонеса) двух медных идолов (то есть две статуи, а не кумиры) и четырех медных коней, “про которых невежды думают, что они мраморные”, и ставит их за церковью Десятинной, на самом торжественном месте города.

Поставленные в XI веке церкви до сего времени являются архитектурными центрами старых городов восточных славян: София в Киеве, София в Новгороде, Спас в Чернигове, Успенский собор во Владимире и т. д. Никакие последующие храмы и строения не затмили собой того, что было построено в XI веке.

Ни одна из стран, граничивших с Русью в XI веке, не могла с ней сравниться по величию своей архитектуры и по искусству живописи, мозаики, прикладному искусству и по интенсивности исторической мысли, выраженной в летописании и работе над переводными хрониками.

Единственная страна с высокой архитектурой, сложной и по технике и по красоте, которая может считаться помимо Византии предшественницей Руси в искусстве,— это Болгария с ее монументальными строениями в Плиске и Преславе. Большие  каменные храмы строились в Северной Италии в Ломбардии, на севере Испании, в Англии и в прирейнской области, но это далеко.

Говоря о высоте искусства домонгольской Руси, нельзя не привести цитату из записок Павла Алеппского, путешествовавшего по России при царе Алексее Михайловиче и видевшего в Киеве развалины храма Софии: “Ум человеческий не в силах обнять ее (церковь Софии) по причине разнообразия цветов ее мраморов и их сочетаний, симметричного расположения частей ее строения, большого числа и высоты ее колонн, возвышенности ее куполов, ее обширности, многочисленности ее портиков и притворов”. В этом описании не все точно, но можно поверить общему впечатлению, которое производил храм Софии на иностранца, видевшего храмы и Малой Азии и Балканского полуострова. Можно думать, что художественный момент не был случаен в христианстве Руси.

Эстетический момент играл особенно важную роль в византийском возрождении IX—XI веков, то есть как раз в то время, когда Русь принимала Крещение. Патриарх Константинопольский Фотий в IX веке в обращении к болгарскому князю Борису настойчиво высказывает мысль, что красота, гармоническое единство и гармония в целом отличают христианскую веру, которая именно этим разнится от ереси. В совершенстве человеческого лица ничего нельзя ни прибавить, ни убавить — так и в христианской вере. Невнимание к художественной стороне богослужения в глазах греков IX—XI веков было оскорблением божественного достоинства.

Русская культура очевидным образом была подготовлена к восприятию этого эстетического момента, ибо он надолго удержался в ней и стал ее определяющим элементом. Вспомним, что в течение многих веков русская философия теснейшим образом была связана с литературой и поэзией. Поэтому изучать ее надо в связи с Ломоносовым и Державиным, Пушкиным и Гоголем, Тютчевым и Достоевским...

В этой книге мы много говорили о том, что принятая дата Крещения Руси – 988 год, возможно, не соответствует действительности, что Византией было признано Аскольдово Крещение Руси, свершившееся на 126–128 лет раньше, и т. п., но надо сказать и о том, что официальная версия вовсе не ошибочна. Этот парадокс легко уяснить на примере тех народов, которые в древности крестились, но так и не стали христианскими. Вот, скажем, некогда православная Албания. Есть там сейчас и православные, и католики, но вообще это, как хорошо известно, мусульманская страна. И вот если в Албании произойдет второе, окончательное Крещение, то какое их них войдет в албанскую историю как официальное? Я полагаю, второе. Оттого и мы ведем отсчет от полного, окончательного Крещения Руси великим князем Владимиром.

Русь появилась со своим Киевом, соперником Константинополя, на мировой арене именно 1023 года назад. Тысячу лет назад появились у нас и высокая живопись и высокое прикладное искусство — как раз те области, в которых никакого отставания у восточнославянской культуры и не было. Знаем мы и то, что Русь была высокограмотной страной, иначе откуда у нее образовалась бы уже на заре XI века столь высокая литература? Первым и изумительнейшим по форме и мысли произведением было произведение “русьского” автора митрополита Илариона (“Слово о Законе и Благодати” — сочинение, подобия которому не имела в его время ни одна страна,— церковное по форме и историко-политическое по содержанию.

Попытки обосновать ту мысль, что Ольга и Владимир приняли христианство по латинскому обычаю, лишены сколько-нибудь научной документальности и носят явно тенденциозный характер. Неясно только одно: какое это могло иметь значение, если вся христианская культура была принята нами из Византии и в результате сношений Руси именно с Византией. Из самого факта, что Крещение было принято на Руси до формального разделения христианских церквей на византийско-восточную и католическо-западную в 1054 году, вывести ничего нельзя. Как нельзя вывести ничего решительно и из того факта, что Владимир до этого разделения принимал в Киеве латинских миссионеров “с любовью и честью” (какие были у него основания принимать иначе?). Ничего нельзя вывести и из того факта, что Владимир и Ярослав выдавали дочерей за королей, примыкавших к западному христианскому миру. Разве русские цари в XIX веке не женились на немецких и датских принцессах, не выдавали своих дочерей за западных владетельных особ?

Не стоит перечислять всю ту слабую аргументацию, которую обычно приводят католические историки русской церкви, Иван Грозный справедливо объяснял Поссевино: “Наша вера не греческая, а христианская”.

Зато следует принять во внимание, что Россия никак не соглашалась на унию с Ватиканом.

Отказ великого князя московского Василия Васильевича принять Флорентийскую унию 1439 года с Римско-католической церковью был актом величайшего политического значения. Ибо это не только помогло сохранить свою собственную культуру, но и способствовало воссоединению трех восточнославянских народов, а в начале XVII века, в эпоху польской интервенции, помогло сохранению русской государственности. Мысль эту, как всегда у него, четко выразил С.М. Соловьев: отказ от Флорентийской унии Василием II “есть одно из тех великих решений, которые на многие века вперед определяют судьбу народов…”. Верность древнему благочестию, провозглашенная великим князем Василием Васильевичем, поддержала самостоятельность северо-восточной Руси в 1612 году, сделала невозможным вступление на московский престол польского королевича, повела к борьбе за веру в польских владениях.

Пушкин так сказал о христианстве в своем отзыве на “Историю русского народа" Н. Полевого: “История новейшая есть история христианства”. И если понять, что под историей Пушкин разумел прежде всего историю культуры, то положение Пушкина в известном смысле правильно и для России. Роль и значение христианства на Руси были очень изменчивы, как изменчиво было на Руси и само православие. Однако, учитывая то, что живопись, музыка, в значительной мере архитектура и почти вся литература в Древней Руси находились в орбите христианской мысли, христианских споров и христианских тем, совершенно ясно, что Пушкин был прав, если широко понимать его мысль.

К христианству князя Владимира вели не мистика и не философия, а реальное и логичное понимание преимуществ христианского учения перед другими религиями, пользы от него для народа и государства. Он осознал, владея точной, неоспоримой и обоснованной логикой вела, что только христианство дает верное направление в жизни и правильную оценку всем человеческим поступкам, желаниям и мыслям.

Лучше не скажешь о заслугах великого равноапостольного князя Владимира, чем это сделал над его гробом в Десятинном храме Киева один из первых русских писателей и первый русский митрополит Иларион: «Как ты уверовал? Как воспламенился любовию Христовой? Как вселился в тебя разум, высший разума земных мудрецов, чтобы возлюбить невидимое и стремиться к небесному? Как взыскал ты Христа? Как предался Ему? Скажи нам, рабам твоим, скажи нам, учитель наш, откуда повеяло на тебя благоухание Святого Духа? Кто дал тебе испить от сладкой чаши памятования о будущей жизни? Кто дал тебе вкусить и видеть, яко благ Господь? Не видел ты Христа, и не ходил по нем: как же стал ты учеником Его? Другие видев Его, не веровали, а ты не видев уверовал! Не видел ты апостола, который бы, придя в землю твою, своею нищетою и наготою, гладом и жаждою преклонил твое сердце к смирению. Не видел, как изгоняли бесов именем Христовым, возвращали здравие больным, как прелагался огонь в холод, воскресали мертвые. Не видев всего этого, как же ты уверовал? Дивное чудо! Другие цари и властители, видя как все сие совершалось святыми мужами, не веровали, но еще их самих предавали страданиям и мучениям. Но ты, о блаженный, без всего этого притек ко Христу. Руководствуясь только своим добрым смыслом и острым умом, ты постигнул, что Един есть Бог, Творец невидимого и видимого, небесного и земного, и что послал Он в мир для спасения Своего Возлюбленного сына. И с сими помыслами вступил ты в святую купель. Таким образом, что другим казалось безумием, то было для тебя силою Божией» (перевод со старославянского протоиерея А. В. Горского).

В истории личность обратившегося язычника, великого князя Владимира-Василия, выделяется на фоне других правителей, благодаря свойственным ему мудрости, доброте, справедливости, заботе об огромном государстве, благоустройстве дел, связанных с недавно возникшей Церковью, умелым и подходом к греческому влиянию на Русскую Церковь, разумной и твердой дипломатией, а главное – милостивому, сердечному и доброму отношению к окружающим людям, в том числе и к бедным и обездоленным.

За эти черты его характера и за то, что он привел русский народ к свету Христианства, Русская Церковь причислила великого князя Владимира к лику святых со званием Равноапостольного. Но еще раньше произошло признание народа. А. В. Карташев писал: «Из всех возглавителей древней и старой Руси эпическая память народа исключительно выделила двух вождей: Св. Владимира, которого именовала «ласковым князем и Красным Солнышком», любившим бедный люд и любимым им, и – грозного царя Ивана, справедливого судью, беспощадно казнившего обидчиков народа».

 

*    *    *

Сейчас крымский Херсонес, где, по официальной версии, принял Крещение великий Киевский князь Владимир, –  живописные развалины, лежащие в черте Севастополя, города русской боевой славы, который принадлежит, по издевке истории, Украине.

Впервые я приехал в Севастополь в 1997 году, в середине февраля. Там уже была настоящая весна. На улицах не лежало ни клочка снега. В утренних сумерках я шел по одной из красивейших в мире набережных. Внизу, словно огромный овраг, доверху полный туманом, лежала бесконечная Севастопольская бухта - если не самая красивая в мире, то самая удивительная. Где-то там, судя по торчащим из тумана трубам и влажно горящим сигнальным огням, стояли на якоре корабли.

Вскоре показался знаменитый сутуловатый памятник Нахимову. Я пересек пустынную площадь. Улицы вдоль набережной, как и в моем любимом Киеве, террасами опоясывали склон горы - с верхней отлично просматривалась нижняя. Дома тоже были уступчатые, с обилием колонн, портиков и лепных и лепных украшений, как и положено в восточносредиземноморской архитектуре. Наверху роскошной лестницы с большими площадками, двумя широкими полукругами поднимавшейся к параллельной улице, издалека был виден белый четырехэтажный дом. На крыше развевался какой-то флаг: прищурившись, я разглядел в еще нерассеявшихся сумерках, что - наш, российский. Приятная встреча! Я смотрел, как шевелилось на легком ветру полотнище, и думал, что здесь, за тысячу километров от Москвы, никому бы в голову не пришло назвать этот триколор «власовским», «ельцинским» или «пижамой»… Флаг был здесь флагом без всякой подоплеки, частицей родной земли. Я пошел наверх по лестнице. Дело ясное: белый дом был штабом нашего Черноморского флота. Наверху, за памятником Ленину, с матросами и красноармейцами по углам, я увидел величественный собор Святого Владимира, в крипте которого покоились останки адмиралов Лазарева, Корнилова, Нахимова и Истомина. Всё это, подумал я, неслучайно рядом: Русское море, священные руины Корсуни-Херсонеса, храм, могилы, Штаб… Все начиналось отсюда, а уж потом дошло до Киева. Да и сегодня не Киев - ключ к Севастополю, а Севастополь - ключ к Киеву. Я вошел в собор, спустился в склеп, поклонился могилам русских героев. Потом вернулся к Штабу. На углу за железными узорчатыми воротами, стоял, расставив ноги, бравый морской пехотинец с автоматом. Перед воротами была очерчена белая линия и написано: «Граница поста». По существу, это означало: граница России.

В тот же день я поехал в Херсонес, нашел там среди фундаментов древних домов круглый баптистерий храма святого Василия, где, по летописному преданию, и крестился внезапно ослепший князь Владимир - и прозрел после крещения. Над крещальней возвышалась ажурная металлическая часовня - дар Черноморского флота. Украинские власти воспротивились ее установлению, и тогда, приказу командующего флотом адмирала Касатонова, ее опустили на фундамент баптистерия с неба - с военного вертолета, зацементировали опоры и поставили для охраны автоматчиков. Выкорчевывать часовню «незалежники» не осмелились.

Я стоял и думал, что здесь, в Крыму, русская цивилизация повстречалась с Грецией и Римом. Первые христиане появились на полуострове еще в I веке новой эры. И восприняли христианство мы из Крыма, ибо здесь, по соседству с византийскими полисами, было древнейшее русское Тмутороканское княжество, во владения которого входил Корчев (Керчь). Не случайно “Тмутороканский камень” XI века – второй по древности после Остромирова Евангелия памятник русской письменности (“В лето 6576, индикта 6, Глеб князь мерил море по леду: от Тъмутороканя до Кърчева 10000 и 4000 сажень”). А Черное море в ту пору называлось Русским.

Кто только ни  был в Крыму: в сущности, все те дославянские народы, о которых мы говорили в главе «Долгий путь от язычества. Протославяне до Крещения», а также мидийцы, древние греки, персы, римляне, византийцы, гунны, аланы, хазары, караимы, половцы, русские, генуэзцы, евреи, татаро-монголы, крымские татары, армяне, турки, немцы-колонисты!.. Бывали эти народы и в других местах исторической России, но чтобы вот так, все вместе, на небольшом клочке земли!.. В двадцати минутах от Бахчисарая, ханской ставки, — древний Успенский православный монастырь, высеченный в горе, а напротив него, по ту сторону долины, горный город Чуфут-кале, бывшая византийско-аланская крепость, а потом оплот караимов-иудаистов... Взойдите на Чуфут-кале, и что увидите вы? Плато Мангуп-кале, столицу средневекового православного княжества Феодоро, последнего осколка Византии в Крыму! А взобравшись на Мангуп-кале... Можно продолжать до бесконечности... Где такое встретите вы?

Сегодня немногие даже из так называемых воцерковленных людей понимают, а почему, собственно, мы — Третий Рим? Только потому, что переняли от Рима Второго, Византии, Православие? Имперскую идею? Или потому, что Иван III привез из Византии жену, Софью Палеолог? В Крыму, где я пишу эти строки, среди развалин его византийских церквей и крепостей, начинаешь, наконец, понимать, почему. Узкий перешеек, отделяющий Крым от материка, есть, в сущности, мост между Вторым Римом и Третьим. И ответ на вопрос, почему Россия православная - надо начинать искать здесь.

Человек не может жить без веры. Принципиальное отличие людей от животных не в том, что они могут говорить, писать и что-то делать своими руками, а в том, что люди способны верить, ибо вера есть венец осмысленного существования. Мысль, как яркая люминесцентная лампа, способна и разогнать тьму, и подчеркнуть убогость нашей жизни. С первых осмысленных дней существования человечества, от Экклезиаста до Толстого, его преследует безжалостный, лишающий воли к жизни вопрос: зачем? И только вера – христианская вера, не языческая – дает ответ.

Нашему народу Крещением в Днепре был открыт путь к истинной Вере. И с той поры русский народ – великий.

 

БИБЛИОГРАФИЯ

Брайчевський М. Ю. Бiля джерел слов’янської державностi. – Київ, 1964.
Брайчевський М. Ю. Утвердження християнства на Русі. – Київ, 1988.
Воронцов А. В. Почему Россия была и будет православной. – Москва, 2006.
Голубинский Е. Е. История русской церкви. – М., 1901. – Т. 1. – Ч. 1.
Гриневич Г. С. Праславянская письменность. Результаты дешифровки. – М., 1993.
Иларион, митрополит. Слово о Законе и Благодати // Идейно-философское наследие Илариона Киевского. Ч. 1. – М., 1986.
Карамзин М. Н. История Государства Российского: В 4-х книгах // Кн. 1. – Ростов/нД, 1995.
Карташев А. В. Очерки по истории Русской Церкви: В 2 т. – М.: ТЕРРА, 1997.
Литаврин Г. Г. Византия и Русь в IX–X вв. // История Византии. – М., 1967. – Т. 2.
Литаврин Г. Г. К вопросу об обстоятельствах, месте и времени крещения княгини Ольги // Древнейшие государства на территории СССР. – М., 1986.
Литаврин Г. Г. Русско-византийские отношения в ХI–ХII вв. // История Византии. – М., 1967. – Т. 2.
Литаврин Г. Г. Состав посольства Ольги в Константинополе и ”дары” императора // Византийские очерки. – М., 1982.
Литература древнего Востока. Иран, Индия, Китай (тексты). – М., 1984.
Лихачев Д. С. Крещение Руси и государство Русь: М. –Новый мир. 1988. № 6. С. 249-258.
Лихачев Д. С. Русские летописи и их культурно-историческое значение. – М.; Л., 1947.
Мавродин В. В. Образование древнерусского государства. – Л., 1945.
Милеант, Александр (епископ). Святой равноапостольный князь Владимир и Крещение Руси // Миссионерский Листок 22. – Lоs Аngеlеs, Cаlifоrniа, USА, 1996.
Повесть временных лет // Т. 1. –  М.; Л., 1950.
Рейтенфельс Якоб. Cказания о Московии // Утверждение династии. – М., 1997.
Рыбаков Б. А. Киевская Русь и русские княжества ХII–ХIV вв. – М., 1982.
Рыбаков Б. А. Язычество древней Руси. – М., 1987.
Рыбаков Б. А. Язычество древних славян. – М., 1981.
Тайна Православия // Составитель – Владимир Кремень. – М., 2007.
Татищев В. Н. История Российская. – М.; Л., 1962. – Т. 1.
Тихомиров М. Н. Начало славянской письменности и Древняя Русь // Исторические связи России со славянскими странами и Византией. – М., 1969.

В раздел