Публикации

2015 г.

Андрей Воронцов

Угол опережения жизни


(О творчестве А. П. Платонова)

Андрей Платонович Платонов открыл своей прозой о такие литературные возможности, о которых его собратья поперу даже не подозревали. Например, до Платонова никому в голову не приходилописать о технике как о средстве познания мира. Все писали о ней как о средстве облегчения труда. А вот платоновский ЗахарПавлович из романа "Чевенгур" относился к машине иначе:"Одиноким Захар Павлович никогда не был - машины были для него людьми и постоянно возбуждали в нем чувства, мысли, пожелания. Передний паровозный скат, называемый катушкой, заставил Захара Павловича озаботиться о бесконечности пространства". Кто-то, допустим, прочитав подобное, улыбнется, но сила обаяния платоновской прозы такова, что читатель, еще улыбаясь, одновременно уже начинает всерьез задумываться. Ведь Захар Павлович озабочен отнюдь не праздными вещами, не тем, "доедет ли то колесо в Казань или не доедет". Глядя в звездное небо, "расставив руки масштабом и умственно прикладывая этот масштаб к пространству", он говорит себе: "Сколько верст -неизвестно, потому что далече! Но где-нибудь есть тупик и кончается последний вершок… Если б бесконечность была на самом деле, она бы распустилась сама по себе в большом просторе и никакой твердости не было бы… Ну как - бесконечность? Тупик должен быть!"

"Детские" вопросы,но вечные… Что такое бесконечность? Где она кончается? А если не кончается, топочему человек конечен? Эти мысли остро волновали самого Платонова, как видим мы из писем его к жене: "Если вглядишься в звезду, ужас войдет в душу, можно зарыдать от безнадежности и невыразимой муки - так далека, далека эта звезда. Можно думать о бесконечности - это легко, а тут я вижу, я достаю ее и слышу ее молчание. Мне кажется, что я лечу, и только светится недостижимое дно колодца и стены пропасти не движутся от полета". Как поразительно передано ощущение человека во времени и пространстве: "стены пропасти не движутся от полета"! Что же во Вселенной не находится в состоянии вечного падения, что постоянно, что прочно? Как и его герои, Платонов почувствовал это, глядя на окружающий мир из окнамчащегося во весь дух паровоза: "Фраза о том, что революция - паровоз истории, превратилась во мне в странное и хорошее чувство: вспоминая ее, яочень усердно работал на паровозе. Были во мне тогда и другие - такие же слова (из детского чтения):

В селе за рекою

Потух огонек…

Эти стихи, Мария, сразу объяснили мне уют, скромность и теплоту моей родины - и от них я больше любил уже любимое (курсив мой. - А.В.).

Огонек в селе за рекою, мелькнувший в окне паровоза, был для Платонова воистину звездой жизни, ее теплом, ее незыблемостью, постоянством. Там, за рекою, где горел огонек, и кончалась бесконечность, там была вечность, Родина, любовь… А здесь, в летящем сквозь ночь паровозе - время, пространство,история, Вселенная.

Главная сложность Платонова-художника в том, что он искренне любил и то, и другое, считал вравной степени необходимым для человека. В движении он видел способ познания неподвижного. Другой "паровозный философ" из "Чевенгура", старый машинист-наставник, говорит Захару Павловичу: "Видел ты труд птиц? Нету его! Ну, по пище, по жилищу они кое-как хлопочут, ну, а где у них инструментальные изделия? Где у них угол опережения своей жизни?"

Это удивительное понятие лучше всего характеризует самобытность, исключительность прозы Платонова. Он изображает человека под углом опережения его жизни, - так в старых учебниках физики рисовали пунктиром движения человека. Герои лучших произведений Платонова - "Сокровенный человек", "Третий сын", "Фро", "Река Потудань", "В прекрасном и яростном мире", "Возвращение",- живут, словно опережая свою жизнь на шаг, невидимый никому, кроме них самих. Возможно, это и есть душа, познаваемая человеком в движении, точнее, в переходе от неподвижности к движению, от созерцания к познаванию, от познавания ктворчеству, от творчества к любви. Волею судеб железная дорога стала основным подспорьем для Платонова, чтобы передать это состояние. Машинист Мальцев из "В прекрасном и яростном мире", ослепнув в пути, "видит мир в своем воображении". Перед этим, мчась на паровозе навстречу мощной туче, он бросил невольный вызов природе, возомнил, "что работа и мощность нашей машины могла идти в сравнение с работой грозы, и, может быть, гордился этой мыслью". И даже когда роковая молния ослепила гордеца, он остался в своем мире, где продолжал видеть привычный путь, но, увы, без семафоров. В сущности, это рассказ о непростых взаимоотношениях Бога и человека. Приятель Мальцева, рассказчик, полагает, "что происходят факты, доказывающие существование враждебных, для человеческой жизни гибельных обстоятельств, и эти гибельные силы сокрушают избранных, возвышенных людей". Запомним эти слова. Они так, кажется, подходят к судьбе самого Платонова! Много ли было писателей, которых угораздило трижды, на протяжении 17 лет, вызвать своими произведениями гнев Сталина? Вообразите, что это такое: ведь каждый разследовала опала, после которой писатель с трудом поднимался, отвоевывал право на существование в литературном мире, и - новый удар… Так и Мальцев: ослеп, потом прозрел, потом снова ослеп в результате следственного эксперимента с искусственной молнией… Но мир поражает "избранных, возвышенных людей" (неважно, в виде молнии или гнева Сталина) только тогда, когда они противопоставляют себя Богу. Ведь этот мир, как прямо следует из названия рассказа Платонова, не только "враждебный", "яростный", но и прекрасный. Стоило только слепому Мальцеву "смириться" (бывший помощник тайно посадил его в свой паровоз, но строго наказал, как мальчишке, ничего "не крутить"), забыть о том, что был он "совершенным мастером машины", как Бог смилостивился над ним, вернул ему зрение. А дальше - поразительное место. Бывший помощник не совсем уверен,что Мальцев видит не свой мир. "- А может быть, ты опять только воображаешь, что видишь свет! - сказал я Мальцеву. Он повернул ко мне свое лицо и заплакал". "Угол опережения жизни" Мальцева слишком уж сильно опережал ее, а теперь вернулся внадлежащий градус, в Божественную норму, в гармонию.

Финал жизни Платонова был не так счастлив, как финал "В прекрасном и яростном мире", он так и не смог встать на ноги после ермиловского разноса, вызванного публикацией "Возвращения". Но что в данном случае "счастливый финал"? Мечта любого писателя, чтобы его произведения пришли к людям - не при жизни,так после смерти. И книги Платонова пришли к нам - трагичные и одновременно светлые, как приходит на залитую огнями ночную станцию поезд дальнего следования.

Газета "Гудок", 2004 год, 1. 09

В раздел